— Милый Натан, как ожидаемо и неприятно! — Я отряхиваю руки и усаживаюсь на зад, подпирая собой стену. Почему-то хотелось курить. В доме Кристины был только электронный айкос, к которому я со временем прикипела всей душой, но на заседание Крис не позволила мне его взять, шутя о том, что от нервов я закурю прямо перед судьей. А я могу.
— Позволишь мне объясниться?
— А зачем?
— Ты не хотела бы узнать причину?
— А зачем, если ты все равно до сих пор трусливо даже не прочитал мои сообщения. Что, Коэн, испугался, что после одного единственного раза я резко начну тебе навязывать отношения? Понимаю. И не осуждаю. Но от меня-то ты чего хочешь?
И Натан потупился, спрятав взгляд где-то в мысах своих кроссовок, лишь бы не смотреть на меня. Потому что отмазки кроме как про испуг серьезных отношений у него попросту не было. А другую он не придумал. Вот и стояло это совершенство богов и неистово тупило. А семнадцать тут, смею заметить, мне.
— Откуда ты узнал про сегодня?
— Коля прислал. — Я закатываю глаза настолько сильно, насколько могу. Трусишка. Испугался сам и отправил того, кого точно не жалко. — Позвонил, рассказал. Сказал, что не сможет встретиться с родителями. Просил передать извинения.
— Да в жопу его извинения. — Чуть усмехаюсь, потому что сил моих больше нет. — Твои, собственно, тоже.
— Ева, — донеслось мне в спину, когда я почти завернула за угол. Интересно, что же милый Натан мне скажет в такой день? — Может, попробуем сначала?
И я делаю шаг вперед, скрываясь за углом, стараясь вообще не смотреть на проклятого Коэна, потому что его поведение было максимально выше моих сил. Нельзя вытирать об меня ноги, а потом просить о понимании. Это меня тут должны все понять и простить. А я не бог — я не прощаю.
Задумчиво петляя меж двух колонн, стараясь попадать шаг в шаг своей же ноги, я настолько погрузилась в мысли, что когда меня дернули за руку, почти закричала, не на шутку испугавшись, что мои трижды проклятые родители решили даже не идти в суд, а просто принудительно отправить меня на лечение.
Но это всего-навсего был Ванечка, мать его, Соболев. Богиня нашей школы своей собственной запыхавшейся персоной стоял передо мной, а его ходуном ходящая грудная клетка прыгала прямо напротив глаз.
— Боялся опоздать. — Поясняет он, а потом отходит от меня на шаг. Так, это что, адекватный поступок от Вани? Что еще этот воистину прекрасный день привнесет мне сегодня?
— Зачем ты вообще здесь?
— Возможно, хотел поддержать тебя? — Он застенчиво мнется, тоже стараясь не смотреть мне в глаза. Видно, как ему неловко. Видно, как стыдно. И в его глазах я вижу проблеск старого Вани, в которого я влюбилась пару месяцев назад. — Я просто подумал, что было бы неплохо быть рядом с тобой сегодня, зная о твоих отношениях с родоками. Ну, как минимум, я могу кинуться в ноги твоему бате, пока ты будешь бежать. — И Ваня клыкасто мне улыбается, даже не стараясь прикасаться ко мне, и я и сама не замечаю, как начинаю улыбаться в ответ.
Что ж, по крайней мере, он понял меня. В принципе, как и всегда. Будем честны, Соболев — единственный в моей жизни, кто меня действительно понимал. Хотел понять. По крайней мере, пытался.
— Вот бы ты не был таким сферическим уёбком… — Вырывается как-то самом собой. Наверное, потому, что я уже давно мечтала ему сказать об этом. Как-то донести свою мысль.
— Весь мой шарм кроется в том, что я — сферический уёбок. — Он снова улыбается, источая вокруг флюиды радости и добра, а потом до него доходит. — Сферический уебок? Где ты вообще это вычитала?
— В таких случая, Ванечка, принято спрашивать у ясеня. Но я-то, блин, не ясень. — И я тоже ему улыбаюсь, потому что настроение странным образом только улучшается.
— У какого ясеня?
— «Я спросил у ясеня: «Где моя любимая?». Не? — Я удивляюсь, потому что такой раритет уж точно должны знать все от мала до велика, но Соболюшка лишь недоуменно приподнимает бровь, и все, что мне остается — просто раздосадовано махнуть на него рукой, понимая, что объяснять сейчас что-то — лютые разврат и содомия, к которым я не готова.
— В любом случае, это все в прошлом, потому что я решил последовать твоему совету.
Я аж остановилась, во все глаза заглядывая в лицо парню, для чего приходилось неплохо так закинуть голову.
— В прошлом? В прошлом, Ваня, я занималась народными танцами! А это — пиздец! — И моему негодованию просто не было предела, потому что как можно так просто после всего вести себя вот так! Непознанные потемки его души пугали. — А что я там тебе такого насоветовала?
— «Стань сначала сам личностью полноценной, а потом уже отношения строй, уёбка кусок!»
— Есть у меня подозрения, Ваня, — я подозрительно прищуриваюсь, — что это не я тебе мозги вправляла, но речь вполне здравая, хочу сказать.
— А, ну значит — мать. Она тоже тот еще хренов философ. И, кстати, обычно в советах никогда не ошибается. Вообще, это она меня випинала из квартиры, когда я не решался идти к тебе сюда или все-таки не надо.
— Ну, что я хочу: я даже местами рада тебя видеть, потому что пиздец тут творится какой-то нездоровый, от чего мне аж самой херовой. Но то, что даже мать тебя уёбком называет, вселяет в меня надежду, Ваня! — я дружелюбно хлопаю парня по плечу, и вижу его улыбку, понимая, что на душе у меня реально стало лучше и проще. И даже как-то светлее. Ладно, присутствие знакомого мужика, которому я доверяю, реально вселяет надежду.
Соболь приобнимает меня за плечи, и мы медленно бредем к кабинету заседания, где в присутствии огромного количества людей и даже журналистов будет решаться судьба. Моя, сука, судьба!
И при мысли о том, что через каких-то пару часов я либо уеду к чете Царёвых праздновать, либо в бессрочный отпуск в психушку в самые мягкие палаты, у меня ужасно вспотели ладони, и скользкие пальцы не могли даже вытащить зазвонивший телефон с первого раза. Руки тряслись так, будто стаж в алкоголизме у меня как минимум пара столетий. Но, кстати, от рюмочки я бы сейчас не отказалась.
— Да, Крис? — У меня даже звонок принять получилось далеко не с первого раза.
— Давай бегом сюда. Судья пришел. Мы начинаем.
И я буквально давлюсь воздухом, потому что органы от страха отказываются работать.
— Ну че ты, Вишня? — Ваня крепче обнимает меня, прижимая к своему телу, и действительно становится легче. Я слышала, что есть такой психологический прием при панических атаках.
— Мне страшно. У меня сейчас легкие разорвутся. Я дышать не могу. Я уже ничего не хочу. Хочу, чтобы это дерьмо собачье заползло в свои норки и больше никогда оттуда не показывалось.
— Вишня, ну хорош, ты же смелая девочка. Сильная и веселая. Красивая и умная. Ты переживешь это. Тем более, это просто один день. Уже сегодня и чуть ли не сейчас станет все ясно. Либо да, либо нет, Вишня. И все, что ты могла сделать — ты уже сделала, так смысл теперь паниковать и психовать? Набери в грудь побольше воздуха и войди туда, как гордый гном, неся с собой свою секиру!
И мне реально прям стало легче от его слов, я аж выдохнула, потому что ну правда, че уже переживать, страдать и…
— Ты как там меня назвал, уёбка кусок? — И я подозрительно прищуриваюсь, надеясь, что я ослышалась, но судя по его мерзкой ухмылочке — зря надеялась.
И Ваня сорвался с места.
Грудная клетка ходила ходуном, и волнение, переполнявшее меня несколько минут назад тут было абсолютно не причём. Легкие горели от непредвиденного кросса по лестницам и длинным коридорам за этим великаном, посмевшим назвать меня гномом! Но, уже стоя перед дверями в зал заседания, упираясь ладонями в колени, я осознала, что уже совсем не боюсь. Все страхи и сомнения ушли, будто каждый мой шаг втаптывал их в землю. Сажал меж камней, чтобы там проросли плоды наших стараний. Осталось лишь открыть двери, войти и узнать, что я победила. Что сегодня мои страдания будут окончены.
Ваня лишь подмигивает мне, распахивая тяжелые двери.
Гловы всех собравшихся со стороны родни метнулись ко мне, как в самом криповом, но до дикости дешевом ужастике.