— А я вот о чем. Об этом месте знали трое: ты, я и Катя. За мной «хвоста» не было, да и не могло пока быть. Ты кому-нибудь сообщал, где находишься?
— Нет.
— Какой же вывод?
— Вы сами в это не верите.
— Да, не верю. Но женщины бывают такие непредсказуемые… Что ж, поехали дальше?
Мне было все равно, что делать: ехать, сидеть или выйти из машины, лечь на землю и больше никогда не вставать. Настроения жить тоже не было.
— Она жива! — повторил Гречанинов, соболезнуя.
— Все может быть, — согласился я.
Часть третья НА УЗЕНЬКОЙ ДОРОЖКЕ
«Жигуленок» оставили на платной стоянке у Щелковской, до Таганской площади доехали на такси, оттуда пешком, дворами, переулками, добрались до квартиры Гречанинова (или черт знает чьей!). Я ни о чем не спрашивал, плелся за хозяином, как собачонка, совсем выбился из сил. На ходу клевал носом, но чувствовал, что не усну, если лягу.
В квартире, скромно меблированной, чистой, отдышались. Точнее, это я отдышался: Гречанинов был так же свеж и полон энергии, как утром. Усадил в кресло, принес бутылку коньяка, коробку шоколадных конфет. Налил мне полный бокал, себе — на донышко, для видимости.
— Выпей, Саша!
Я послушно выпил и положил в рот конфету. Вкуса не ощутил ни от того, ни от другого, но озноб постепенно утих.
— Ну что, получше?
— Да, спасибо.
— Перевязку сделаем?
— Катя вчера только делала.
Гречанинов наполнил бокал:
— Повторишь?
Я повторил. На этот раз глотку дернуло, как наждаком. Гречанинов внимательно за мной наблюдал, и это было неприятно.
— Что ж, Саша, можно, конечно, оставить на завтра, когда отдохнешь, но лучше сделать сегодня.
— Что именно?
— Надо позвонить.
— Куца?
— Мише Четвертачку. Он ждет звонка. Зачем его томить?
— Хорошо, я готов.
Коньяк подействовал, и где-то в глубине сознания затеплилась надежда. Гречанинов четко меня проинструктировал, сунул в руку трубку портативного радиотелефона и набрал номер. Отводную мембрану приложил себе к уху.
Сперва в аппарате послышалось шуршание магнитофонной ленты, затем спокойный голос произнес:
— Да, слушаю.
— Будьте добры Михаила.
— Это Михаил… А-а, это ты, архитектор? Наконец-то! Мы же тебя обыскались. Какой же ты шалун, однако! Неужто всерьез надеялся слинять?
Четвертачок упивался разговором, и вдруг впервые в жизни я почувствовал толчок спасительной первобытной ненависти. Будто пелена спала с глаз, и я понял, ощутил всей душой истинное значение слова «враг». Это слово было прекрасно, оно упорядочивало жизнь. Гречанинов, уставясь на меня немигающим взглядом, шевельнул губами: ну давай!
— Где Катя? — спросил я.
— У нас твоя проблядушка, у нас. Не волнуйся, ей здесь хорошо. Много развлечений, много мужчин. Она у тебя прыткая. Да ты, никак, по ней соскучился?
— Чего ты хочешь, пидор?!
— Ой как грубо! Дурачок ты, архитектор. Пыжишься, выкобениваешься, а счетчик-то тикает… Да, кстати, что это у тебя за дружок объявился? Где выкопал такого резвуна?
— Верни Катю. Я на все согласен.
Четвертачок заржал. По известной блатной манере он демонстрировал превосходство, мгновенно переходя из одного настроения в другое. От злобной истерики до показного благодушия у подонка всегда один шаг.
— Кому нужно твое согласие, покойничек?! Да ты столько натворил!.. Становись на колени, падла, и ползи сюда.
— Куда это?
— Ползи к Гоголевскому бульвару, оттуда проводят.
Гречанинов азартно подмигнул. Я сказал:
— Нет, Миша, так не пойдет. На условия — деньги, квартира — согласен, но кроликом не буду. Дай гарантии, что Катю вернешь!
Несколько минут Четвертачок верещал так, что у меня ухо заложило. Бессмысленные проклятия перемежались таким матом, какого я давно не слышал. Но постепенно он все же немного успокоился.
— Хорошо, падла, будут тебе гарантии. Останешься доволен. Но — при встрече, не по телефону. Кстати, дружка прихвати с собой, не забудь. Через час — на Гоголевском. Усек?
Гречанинов отрицательно покачал головой. Щелкнул пальцами.
— Я только приехал. Промок до нитки. Давай завтра утром.
Четвертачок мои слова обдумал.
— Но счетчик-то тюкает, придурок вонючий!
— Ничего, пусть тюкает… Еще одно. Дай поговорить Катей.
На второй припадок у него не хватило охоты.
— Это можно. Жди.
Или он держал ее при себе, или где-то совсем неподалеку. Минуты не прошло, как в трубке прозвучал Катин глуховатый голос, безжизненный, как опавшая листва.
— Саша, Сашенька!
Сердце мое чуть не остановилось.