Все предосторожности оказались излишними — в квартире никого не было. Да это была и не квартира, а то, что сейчас принято называть офисом. Две комнаты, в одной — большой канцелярский стол с компьютером, высокий железный сейф, несколько стульев с черной, под кожу, обивкой; во второй — прямоугольные кресла, круглый стол со столешницей под малахит, полированный светлый шкаф с застекленными полками. Модерновая меблировка никак не соответствовала облупившимся стенам и отечному потолку. Еще в этом странном помещении была грязная, заваленная всяким барахлом ванная, туалет с унитазом, едва ли на десять сантиметров выступающим над дощатым полом, и кухонька, где недавно пировали. Стол завален объедками, тут же — недопитые бутылки с водкой и пивом, пепельницы, забитые окурками.
— Опоздали? — спросил я.
— Подожди, дай подумать.
Пока Гречанинов думал, я помыл чашку под краном и налил себе граммов пятьдесят водки. Закусил сыром и закурил.
— Катя где-то здесь, в этом доме, — сказал Гречанинов. — Но где — вот в чем вопрос.
— Может, забрали с собой?
— Глупо… Ты когда там внизу ковырялся, ничего не заметил?
— Что я мог заметить?
— Там есть подвал. Пойдем.
Спускаясь следом за ним, я ухитрился гвоздануть конную чашечку пистолетом, лежащим в хозяйственной умке. Но даже не пикнул: боль становилась привычным фоном существования.
Внизу обнаружили хилую на вид дверь, обитую дерматином. Более того, когда пригляделись, показалось, в щелочку под дверью струится свет. Гречанинов отошел на несколько шагов и с разбегу саданул плечом. Дверь рухнула, как картонная, и он обвалился внутрь. Это его спасло, потому что парень, который сторожил изнутри, собирался размозжить ему голову железным прутом, но промахнулся — удар пришелся по спине. В просвете двери мне все было видно, как на экране. Парень сверху обрушил прут вторично, но одновременно Гречанинов зацепил его по ногам, отчего тот потерял равновесие и прут врубился в пол. Второй удар пяткой снизу пришелся точно в челюсть. Эффект был впечатляющий. Бедолага выронил прут, согнулся, захрипел и схватился обеими руками за подбородок. Гречанинов был уже на ногах. С короткого разворота, без замаха, локтем он намертво припечатал парня к стене. Я поразился выражению глубокой задумчивости на лице молодого человека, когда он нерешительно, подламываясь в коленях, опускался по стеночке, чтобы усесться на пол.
— Где она? — спросил Гречанинов, но ответа не дождался. Парень вяло зачмокал разбитым ртом, и глаза его незряче закатились. Григорий Донатович заботливо пристегнул его руку ментовским браслетом к трубе парового отопления.
Катю мы обнаружили в одном из подвальных отсеков, куда еле проникал свет из коридора. Она лежала на сваленных в углу мешках, почему-то в мужской рубашке с оторванным рукавом. Хорошо, что было лето, а то могла бы простудиться. К старым синякам добавилась свежая кровяная борозда, спускавшаяся по щеке к шее.
— Привет! — сказал я, опускаясь рядом на мешки и обнимая ее за плечи. — Тебе не холодно? Надо будет завтра прикупить какую-нибудь одежонку. Хочешь новое платье?
— Дурак! — пролепетала она, — Какой же ты дурак, Господи!
Я вздохнул с облегчением: она была жива и в своем уме. Все остальное, в сущности, не имело значения. Точно так же думал, вероятно, и Гречанинов. Благодушно пробасил сверху:
— Ну что же, ребятки, давайте потихоньку собираться домой. Тут вроде бы нечего больше делать.
Когда проходили мимо дремавшего у стены охранника, Катя вздрогнула:
— Он мертвый?
— Нет, — ответил Гречанинов. — Притворяется.
Нагнулся, разомкнул браслет и потрепал парня по щеке.
— Ой! — сказал парень, не открывая глаз. — Больно!
— Передай Четвертачку, дружок, скоро ему уши оторвут.
— От кого передать?
— От Господа нашего Иисуса.
В машине я выяснил у Кати, что били ее по-настоящему только один раз, когда привезли, а изнасиловали дважды.
— Сколько человек? — спросил я.
— Кажется, трое.
— Это немного. Бывает, насилуют целым взводом. Вот это действительно неприятно.
Катя опасалась, что после этого случая я перестану ее любить, потому что мне будет противно к ней прикоснуться. Тут я ее успокоил: