Следом за Григорием Донатовичем я вошел в спальню Могола. Шота Иванович лежал на роскошной, викторианского стиля, кровати, укрытый пышным розовым одеялом. Он не спал, не читал, не смотрел телевизор, а о чем-то думал. В изголовье мерцал ночник в виде мраморного орла с раскинутыми крыльями. Увидев нас, Могол не выказал ни испуга, ни радости.
— Перехитрил, сучара! — сказал утвердительно, болезненно выкатив круглые глаза. — Ну и чего ты хочешь?
— Я пришел тебя убить, — ответил Гречанинов.
— Зачем? — удивился Шота Иванович. — Проще нам договориться.
Свой пистолет с глушителем Гречанинов опустил к полу, но не раньше, чем Могол, повинуясь его знаку, послушно вытянул руки поверх одеяла. Вид у него был скорее благодушный, чем встревоженный. Он не верил, что пришла смерть. Я тоже не верил, что Гречанинов его убьет, хотя мертвый бычара за дверью… Мы стояли у кровати пахана, как два лекаря у постели больного, и эта сцена была, конечно, логическим завершением разверзшегося в моей жизни кошмара, который тянулся уже года три-четыре подряд.
— Назови цену, Гриша, — продолжал Могол ласковым голосом. — Торговаться не будем. Таких, как ты, уважаю. Поверишь ли, первый раз у меня такая осечка. Каюсь, недооценил твою гэбэшную хватку. Все понимаю, но одного не пойму: как ты узнал, что на кухне кран потек?
Гречанинов глядел на него с сожалением.
— Чего молчишь, Гриша? Я ведь тоже теперь про тебя много знаю. Ты ведь личная андроповская ищейка, верно? Еще бы денек, и я бы прищемил тебе хвост. Ты и под мостом чудом ушел, разве не так? В сущности, нам с тобой нечего делить. Ты классный гончак, но контора твоя лопнула. Я дам тебе денег, почет и хорошую работу. Соглашайся, и разойдемся добром. Мы же не враги.
Гречанинов сказал:
— Все намного серьезнее, Могол. Я тебя убью, но даже не в этом дело. Вы столько натворили, что за десяток лет не поправишь. Вот что удивительно. Никто глазом не успел моргнуть, как вы полстраны сожрали. Какая-то тут зловещая загадка, не понятная моему уму.
— Не убьешь, — улыбнулся Шота Иванович, удобнее расположась на подушке. — Чтобы так убить, как ты придумал, надо быть другим человеком. У тебя не выйдет. Ты же обыкновенный фраер, Гриша, и сам это знаешь. Тебе нужен повод. Ты сейчас ждешь, чтобы я какую-нибудь штуку выкинул: на помощь позвал или за пушкой потянулся, а я этого не сделаю. Стреляй в беззащитного, пожилого старика, а потом посмотрим, какие сны тебе приснятся… Саша, к тебе мое слово такое. Прости, если обидел! Пойми, я отец. У меня взрослая дочь. Я ее защищал. Бери отступного сколько хочешь. Обеспечу по гроб жизни. Только утихомирь этого взбесившегося чекиста. А то он сдуру действительно пальнет. Вас же, дураков, обоих жалею.
— Верни отца, — предложил я, — вместо денег.
— Этого не могу обещать, — пошутил Шота Иванович, и это была его последняя шутка.
— Ты умный, смелый человек, Могол, — с уважением заметил Гречанинов, — но приговор подписан не мной.
Он два раза нажал курок: мозги Шоты Ивановича выплеснулись на стену. Показалось, горько всхлипнув, из дыры в черепе рванулась ввысь его душа. Гречанинов свинтил глушитель, убрал пистолет в сумку, достал оттуда автомат «Узи». Только после этого взглянул на меня:
— В порядке, Саша?
— Наверное.
— Тогда пойдем за Катей.
В эту ночь нам сопутствовала удача. На одном из переходов в глубине коридора мелькнула неясная тень — то ли мужчина в халате, то ли женщина в неглиже, — но, в общем, до места Катиного заточения мы добрались беспрепятственно. Дверь отмычкой Гречанинов открыл мигом, как он вообще, видимо, открывал все двери. Голая лампочка горела на потолке, а Катя сидела на постели и как будто нас ждала.
— Уж вы-то не станете меня бить? — спросила лукаво.
Я бросился к ней, обнял. Ее тело было холодным.
Опять у меня заломило в висках.
— Катя, сейчас поедем домой.
— Зачем? Мне и здесь хорошо.
Григорий Донатович отодвинул меня в сторону:
— Катя, ты нас узнаешь?
— Конечно, — приятно улыбнулась. — Вы мои друзья. И вы, Григорий Донатович, и ты, Сашенька. Мне вас очень жалко. Нам отсюда не выбраться. Здесь ад.
— Ад не здесь, — возразил Гречанинов. — Ты сможешь идти?
Вопрос был лишним: она и сидела-то с трудом. Не знаю, что они с ней проделали, но жизненную энергию всю отсосали.