Так вот, некоторых зэчек - выбранных мной и согласившихся поработать «прачкой», я же и отправил досиживать срок к Макаренко.
Первой из них была воровка, московская бандитка по имени Лена - имевшая как минимум одно (доказанное) убийство за душой. «Червонец», да ещё за «мокруху» - далеко не каждый мужчина-душегуб, получал!
Когда я её увидел у себя в кабинете, я спросил усомнившись:
- Тебе и вправду, уже есть восемнадцать лет?
Та заикаясь, глядя на меня исподлобья, злобно как загнанный зверёк:
- А тебе не один х… (в смысле: а тебе не всё ли равно)? Угостил бы лучше папироской, гражданин начальник.
Подумав, достал из стола не начатую пачку и спички, что держал специально для подобных случаев:
- Бери всю – у меня ещё есть! Насчёт возраста же скажу: если ты несовершеннолетняя – можно попробовать через суд скостить тебе срок и определить досиживать его в детскую воспитательно-трудовую колонию.
Закурив, та разомлев, спрашивает почти без заикания:
- А кому это надо?
- Это надо - прежде всего тебе.
Подозрительно – выпустив в меня облако дыма:
- А тебе что надо? Отодрать меня можешь и без этого – просто перегнув раком через этот стол.
Пока я отмахивался руками от дымовой завесы, действительно: соскочила, задрала юбку – под которой ничего не было(!) и, легла грудью на стол – оттопырив тощий зад.
Ёкарный бабай!
Не прекращая смолить папиросу, хлопнула себя по попке ладошкой:
- Начинай, начальник!
В первые пять секунд, я очумело оторопел – как никогда раньше. Но тут же овладев собой, встаю с кресла и обхожу стол, расстёгивая ремень:
- Сейчас, Лена, подожди – только дверь закрою и портупею сниму. И потом, я тебя как… ВЫДЕРУ!!!
Удерживая на столешнице левой рукой, правой рукой её хорошенько – как сидорову козу, выпорол.
Вся задница - в красных полосах, как тельняшка моряка – в синих!
Рёв стоял на всё лагерное управление: в дверь стучались, ломились - но выломить не решились. Закончив экзекуцию, оправил ей юбку, опоясался сам и уселся обратно:
- Присаживай, поговорим. Ну…? Ты не можешь сидеть?!
Стоит, держась рукой за задницу: в глазах слёзы, из носа – сопли, в голосе стальная ярость:
- У тебя убью, мусор поганый! Зарежу, не жить тебе!
Я молчал, лишь склонив голову, как крайне агрессивного - но совершенно безопасного зверька, её с любопытством рассматривая.
Наконец, успокоилась, опустив голову и лишь всхлипывая. Повторяю:
- Может, всё же поговорим?
- О чём можно с тобой говорить, дяденька мусор?
- Ну, о многом… Например: о твоём тёмном прошлом и, возможно - светлом будущем.
Вздыхает:
- Нет, гражданин начальник: это прошлое у меня было светлым - а настоящее и будущее…
Рыдает.
***
Когда она успокоилась, помаленьку-понемногу мне удалось её разговорить.
Своих родителей Лена не помнила – они умерли, когда ей было несколько месяцев отроду. Крестьянскую девочку-сироту удочерила и воспитала бездетная вдовая помещица, которую она почитала матерью. Летом 1917 года, местные крестьяне - получив свободу от Временных, по своему народному разумению свершили месть и правосудие за многовековое угнетение - поделив меж собой барскую землю, разгромив поместье, а «боярыню» зарубив топором.
Всё это происходило на глазах у десятилетней девочки, ставшей после этого заикаться.
Став таким образом беспризорницей, Лена чтоб выжить стала попрошайничать, воровать, попала в банду промышлявшую убийствами да грабежами, стала любовницей и «напарником» её главаря по криминальным делам.
После ликвидации банды прославившейся «тёмными» делами, практически всё её члены получили вполне заслуженный «вышак», а моя собеседница – максимальный срок.
***
Выслушав эту печальную, но увы – вполне типичную для революционного времени историю, вопрошаю участливо:
- Лена, извини, конечно… А почему ты согласилась на моё предложение «работать» прачкой у нас в «ИТЛ»?