Из окна тянуло прохладой. Я тихо поднялась, накинула лёгкий кардиган и вышла во двор. Воздух пах ночью и далёкой рекой. Я глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь.
И, конечно же, как в какой-то дурной пьесе, он был там.
Мейсон.
Сидел на ступеньках крыльца, босиком, в той же чёртовой майке, что обтягивала его плечи так, что у меня сводило живот.
— Опять не спишь? — его голос был спокойным, но глаза выдавали то же, что и мои: он тоже не мог забыть стадион.
Я хмыкнула, спускаясь к нему.
— Ты тоже.
— Видимо, мы оба не умеем отпускать, — сказал он, чуть сдвигаясь, чтобы дать мне место рядом.
Я села. И сразу пожалела — он был слишком близко. Его тепло словно разливалось по мне. Я скрестила руки на груди, пытаясь держать дистанцию, но едва ли получилось.
— Всё ещё думаешь о Купере? — спросил он вдруг.
— Нет, — ответила я слишком резко. — О тебе.
Он замер. Потом тихо усмехнулся:
— Это звучит опасно.
Я посмотрела на него.
— А может, честно.
Он повернул голову, и в этот момент наши глаза встретились. Сердце у меня сорвалось с места. И снова — этот накал, этот взгляд, который говорил всё, что он боялся произнести вслух.
— Эдри, — его голос стал ниже, мягче. — Не играй со мной.
Я открыла рот, но слов не было. Он чуть наклонился, и воздух между нами натянулся, как струна. Всего одно движение — и…
— Ты просто невыносима, — выдохнул он, закрыв глаза. Но опять отстранился, закинув голову к небу. — Чёрт.
Я смотрела на него — на упрямую линию его профиля, на то, как он снова прячет глаза в темноте. И что-то во мне взбунтовалось.
Сколько лет я жила чужими решениями? Сколько раз позволяла другим решать, что мне нужно?
Нет. Хватит.
— Мейсон, — тихо сказала я. Он повернулся ко мне, и это было моим шансом.
Я не думала. Я просто сделала шаг, схватила его за шею и прижалась губами.
И мир взорвался.
Мейсон ответил так, будто ждал этого десять лет. Его руки вцепились в мою талию, притянули к себе так резко, что я вскрикнула, но не оттолкнула — наоборот, впилась в него сильнее. Его губы были горячими, требовательными, поцелуй — жадным, бессовестным, как будто мы оба боялись, что завтра может не быть.
Он сжал меня крепче, одна ладонь скользнула по спине, другая опустилась ниже, к бедру. Я почувствовала, как его пальцы обожгли кожу даже сквозь тонкую ткань сорочки, и задохнулась.
Я сама не заметила, как мои пальцы нашли дорогу под его ключицу, как я провела по коже, гладкой и горячей, как у меня перехватило дыхание от этого. Он застонал — низко, тихо, так, что я чуть не потеряла рассудок.
Его губы спустились к моей шее. Моё сердце билось так, что казалось, оно вот-вот вырвется наружу. Я тянула его ближе, почти умоляя, чувствуя, как мы балансируем на грани.
— Мейсон… — прошептала я, и сама не узнала свой голос: хриплый, дрожащий, полный желания.
И в этот момент он остановился. Резко, словно оборвал что-то внутри себя.
Его ладонь ещё лежала на моём бедре, губы были в сантиметре от моей кожи — и вдруг он отпрянул, будто обжёгся.
— Чёрт… Эдри. — Его голос дрожал, но не от желания — от яростного самоконтроля. — Не делай так.
Я смотрела на него, тяжело дыша, вся горящая, и не могла понять: почему?
— Что?.. Я… я не знаю, зачем…
— Конечно, не знаешь, — он усмехнулся, но горько, без радости. — Для тебя я всегда был… запасным вариантом. Игрушкой.
Он прищурился, его голос стал ниже: — Тогда, в школе, я дурак, признался. А потом увидел, как ты, встречаясь с Купером, целовала Бена. Ты думаешь, я забыл?
Я сглотнула. Слова ударили сильнее пощёчины.
— Мейсон… это не игра. Я сама не понимаю… Просто я хотела тебя.
Он шагнул ближе. Его глаза задержались на моих губах. И я была уверена, что он снова меня поцелует.
Но он закрыл глаза, сжал челюсть и отступил назад.
— И я хочу тебя. До безумия. — Он сказал это так тихо, что это было почти признание. — Но не так. Не сейчас.
Он развернулся, оставив меня стоять с горящим лицом, трясущимися руками и телом, которое всё ещё помнило его прикосновения.
И я поняла — впервые за долгое время — что именно он держит мои границы, когда я сама готова их сжечь дотла.
Мейсон уже собирался уйти, но остановился у двери, обернулся. В его взгляде было слишком много всего — и жгучее желание, и злость на самого себя, и та нежность, которую он пытался спрятать.
— Знаешь, Эдри, — его голос был хриплым, будто каждое слово давалось с боем, — когда ты наконец решишь, что я не просто чья-то замена… тогда приходи.
Он развернулся и ушёл, оставив меня стоять посреди тёмного крыльца, с дрожащими руками и губами, всё ещё помнящими его вкус.