— Тогда пусть сделаем вид, что я не возвращалась, — сказала я, глотая слёзы, — что этих встреч не было. Пусть ты будешь счастлив.
Он схватил мои кисти, пальцы впились в кожу, оставляя болезненные следы. Я закричала, но он повторял одно и то же:
— Я люблю тебя! Ты вернулась, и теперь мы можем быть вместе!
Сила его губ ударила по моему лицу, и я извивалась, отбиваясь, ударяя его. Его рука взмыла, чтобы сдержать меня, но вдруг налетел Мейсон. Его кулаки ударили по Бену несколько раз, с глухим стуком, и даже я, дрожа, не могла скрыть облегчения.
Я бросилась к Мейсону, пытаясь остановить его, и вдруг услышала голос, который рвал пространство:
— Бен! Ты жалкий сукин сын!
Это был Майк. Мейсон подбежал первым, помог Майку подняться и первым делом обнял меня. Его руки были крепкими, и я почувствовала, как напряжение медленно покидает тело:
— Эй, мы семья. Пусть не по крови, но семья. Ты часть нас, Стоун. Никто не смеет тебя обижать, даже будущие мэры.
Он чмокнул меня в макушку. Через его плечо я увидела Зои: глаза полные слёз, но с улыбкой, согласие во взгляде. Она протянула руку, обняла меня.
И тут раздался смех Мейсона, лёгкий, но громкий, разрезая напряжение:
— Нет, ребята, в такой групповушке я не участвую, — сказал он, но взгляд его был полон нежности, мягкой гордости, направленной прямо на меня.
Глава 27
Зои и Майк уехали в Париж, оставив город пустым, но не моим сердцем. Я ходила по квартире, собирая вещи, пытаясь собрать мысли, но каждая коробка, каждый пакет, казались тяжёлым грузом воспоминаний. Билет через неделю, и я знала: этот путь — не просто перелёт, это попытка уйти, раствориться, сбежать от всего, что связано с прошлым.
Слёзы лились часто, непроизвольно. Иногда я садилась на пол среди одежды и плакала, сама не понимая, откуда берётся эта боль. Мейсон пытался подходить, пытался поддержать, но я отстранялась. Его присутствие одновременно и утешало, и обжигало — слишком близко к той правде, которую я боялась признать.
Однажды вечером он встал у двери моей комнаты. Его тёплый голос пробился сквозь стену:
— Эдри… Можно спросить кое-что?
Я промолчала, сердце колотилось, как бешеное.
— Ты любишь Бена? — продолжил он тихо.
— Нет, — выдохнула я уверенно, почти как заклинание, отрезая саму мысль. Теперь я знала.
— А меня любишь? — его голос стал чуть ближе, мягкий, но настойчивый.
Я замолчала. Мой разум боролся с ответом, мои чувства — с формулировкой, которую нельзя было выразить словами. Я не знала.
Он замер, и тишина между нами стала почти осязаемой. Я слышала только собственное дыхание, звук капель дождя за окном, и как бьётся сердце, готовое вырваться из груди. Мейсон уже собирался отойти, когда что-то внутри меня сорвалось.
Я открыла дверь. Слёзы оставили влажные следы на щеках, глаза были опухшие от долгого плача, но я стояла перед ним, и он видел всё.
Он подошёл ближе, осторожно, словно не желая причинить боль. Его руки обвили меня, а пальцы мягко скользнули по плечам и спине. Губы коснулись моих глаз, носа, щёк… нежно, почти боясь. И потом его губы нашли мои, мягко, с теплом, с осторожностью. Я чувствовала, как его дыхание смешивается с моим, как его руки стремятся защитить, а не захватить.
— Всё будет хорошо, — прошептал он, и в его голосе не было давления, только забота.
Я прижалась к нему, ощущая тепло, которое одновременно успокаивало и обжигало. Сердце бешено колотилось, а голос будто застрял где-то глубоко внутри. Наконец, я прошептала:
— Мне страшно, Мейс… — мой взгляд скользнул вниз, будто я боялась, что он увидит всю мою слабость. — Я боюсь, что не знаю… что такое настоящая любовь. Правильная любовь.
Он осторожно поднял моё лицо к себе, его глаза были полны удивительной мягкости и терпения:
— Примера нет, Эдри… У каждого она своя. И любовь… она слепа. Никто не выбирает глазами.
Я вздохнула, но слова не приносили облегчения.
— Но всё, что вокруг меня, — продолжила я, с трудом выдавливая фразу, — любовь вокруг меня — это лишь хаос. И ни разу она не сделала меня счастливой.
Он нахмурился, впервые за весь вечер, словно не до конца понимая, куда я веду.
— Эдри… что ты имеешь в виду? — тихо спросил он, голос с оттенком тревоги.
Я смотрела прямо ему в глаза, и в них плескалась вся моя неуверенность, вся боль, которую я таила годами:
— Я… я не знаю, люблю ли тебя или нет.