Тишина повисла, между нами, густая и напряжённая. Его взгляд был мягким, но пронзительным. Он не сказал ни слова сразу, просто обнял меня крепче, как будто хотел сказать без слов: «Всё будет хорошо. Даже если ты сама не понимаешь».
Но спустя пару мгновений, его руки ослабли, и с молчаливым согласием он отпустил меня. Его удаляющаяся фигура резала по душе как ножом. Но это было правильно. Я знала это.
Неделя прошла словно долгий сон с плохим концом. Мы жили под одной крышей, но между нами возникла невидимая стена — каждый раз, когда я ловила взгляд Мейсона, сердце замирало, и я отводила глаза. Он делал то же самое. Слова почти не произносились, а если и появлялись, то звучали сухо, как будто мы пытались убежать от того, что висело в воздухе.
Вечером, когда город уже погрузился в сумрак, и в доме стояла лишь мягкая тишина, в дверь кто-то постучал. Я поднялась с дивана, медленно подошла, сердце стучало слишком быстро. На пороге стояла она — Дрина.
Её взгляд был хищным, уверенным, будто она знала всё, что мы пытались скрыть. Минималистичная одежда, которая обычно выглядела бы просто, на ней казалась роскошной. В воздухе витал аромат жасмина, который будто приковывал меня к месту.
Дрина появилась, словно тень прошлого, в дверях. Её глаза горели странным светом — смесью усталости, боли и гордой дерзости. Я сразу ощутила, что это будет не просто разговор.
— Эдри… — начала она тихо, почти шепотом, но в её голосе уже звенел яд — — я пришла с миром.
Я хотела что-то сказать, но слова застряли в горле, когда она продолжила. Дрина сняла очки, и я впервые увидела её лицо полностью. Красные полосы на щеке, лёгкая припухлость под глазом, небольшие следы от пальцев на губе — всё это было результатом того, что должно было быть любовью. Рука, держащая кольцо, дрожала чуть-чуть, и в её глазах горел лед, перемешанный с болью.
— Это от него, — сказала она тихо, почти шепотом, но каждое слово ударяло как камень. — От того, кто обещал любить меня. Он оставил следы не только на моём лице, но и в моей душе. Я вернула это кольцо… и ухожу. К папе. В Чехию. Попробую начать с чистого листа.
Она сделала шаг ближе, и я заметила, как она сдерживает слёзы, как напряжены её плечи, как сердце стучит в груди с бешеной силой. Это была не жалость. Это была сила, рожденная через страдание.
— Я всю жизнь была влюблена в Бена. Всё это время он был для меня идеалом… но никогда не был тем, кого я могла иметь. — Она сделала глубокий вдох, и глаза её заблестели. — Бьянка знала это и издевалась надо мной, а ты, Эдри, всегда была рядом с ним, и я ненавидела тебя за это.
Я почувствовала, как сердце сжимается, как будто пытаясь защититься от всей боли, которую она излучала.
— Я пыталась заменить тебя, — сказала она, голос дрожал, но в нём была сталь, — но не вышло. Он жениться то на мне пару месяцев назад согласился, потому что я сама залезла к нему в постель и забеременела.
Я услышала в её словах не только грусть, но и горькую правду: там была любовь, которую никто не уважал, и жестокость, с которой она столкнулась.
— Но у него проблемы с контролем эмоций, Эдри. Иногда он проявлял любовь ярко, но чаще… — Она опустила глаза, сжимая кулаки. — Он кричал, он бил… пощёчины стали обычным делом. Каждый раз сильнее, чем в прошлый. После того, как я потеряла ребёнка, всё это только усилилось.
Я не могла оторвать глаз от её лица. Каждая морщинка, каждая линия боли рассказывала историю: каждое унижение, каждое мгновение страха, каждый жест любви, который на деле был насилием.
— А вчера… — она чуть дрожащим голосом продолжила — я вернула ему кольцо. Я уезжаю к папе в Чехию. Начну с чистого листа, потому что больше не могу… не хочу быть частью этого хаоса.
Её глаза наполнились слезами, но голос был твердым:
— И я говорю тебе это, Эдринка, чтобы ты знала: он не отстанет. Особенно теперь, когда я дала ему свободу. Я просто предупреждаю.
Я стояла, вслушиваясь в каждое слово, ощущая каждую эмоцию, которую она пережила. Всё это — удушающая смесь боли, потери, гнева и желания выжить — теперь лежало передо мной.
Дрина грациозно удалилась в сумерках, оставив после себя пустоту, горечь и важный урок. Я стояла, чувствуя слёзы на щеках, сердце сжималось и разжималось, но уже с новой решимостью: настоящая любовь делает сильнее, а не ломает, и никто не имеет права лишать тебя этой силы.
Глава 28
Мейсон проводил меня до аэропорта, шаги гулко отдавались в пустом коридоре. Ни слова, ни просьбы, ни жалоб — только молчание, которое говорило больше всяких слов. Я чувствовала, как сердце сжимается от напряжения, а дыхание будто застыло в груди.