Смешно но, похоже, я была единственным человеком, которого волновали твои работы и совершенно не волновал ты сам. Безумно далекая от твоего круга, живущая в своём измерении, понятия не имела кто ты такой. В мире Гэтсби и Достоевского, высокопарных размышлений о природе внутреннего человеческого конфликта, в тепличной среде рафинированной интеллигенции душевное превозносилось над телесным, а в мире шика и гламура никого не волновала твоя душа, важна была лишь обертка.
Мы были двумя планетами, благодаря какому-то капризу судьбы, сошедшие со своих орбит и случайно встретившиеся. Удивление на лицах твоих коллег, шок моих друзей. Ты заставлял меня не пить литрами кофе и бегать по утрам, я объясняла, что в макаронах с мясом раз в неделю нет ничего дурного, а прическа «потеряла я расческу» никого не испугает в булочной в трех метрах от дома. Мы меняли друг друга. Меняли наши миры. А может просто создавали наш собственный.
А помнишь, как тебе доверили первую сьемку. У тебя тогда тряслись руки. Хотя ты по другую сторону фотоаппарата с семи лет. У тебя тряслись руки, и ты курил каждый час. А я сидела в углу с твоей курткой и смотрела, как ты работаешь. Мне нравилось смотреть, как ты что-то делаешь, смотреть на твои руки. Я любила видеть их занятыми, и неважно чем, резал ли ты овощи или хлеб на кухне, отбирал снимки, переворачивал страницы. Казалось, каждое твое движение было волшебным.
Я больше не захожу в твой кабинет. Там все осталось таким, как ты оставил. Пленки, флеш карты, разбросанные фотографии. Просто не могу. Кажется, что если что –то переставлю, то предам тебя. Ты ведь так не любил когда кто- то там «хозяйничал». Я пишу на кухне, поставив ноутбук на барную стойку, как всегда. Да, как было всегда, как будто ты сейчас войдешь, сбросишь куртку и, чмокнув меня в щеку, засунешь голову в холодильник, интересуясь, есть ли что поесть. А я как всегда, слезу со стула и пойду доставать ожидающий тебя ужин. Все как всегда. Как будто ты и не уходил.
Мама говорит, что если бы мы успели завести ребенка, то мне было бы легче. Меня убивает сама фраза «завести ребенка», заводят собаку, кошку, попугайчика. Какая-то глупая фраза. Ребенка не заводят, он появляется, рождается, как чудо. Но, возможно она права. Было бы легче, если бы у меня осталось что-то после тебя, кроме памяти. Наверное, мы с тобой сами виноваты, что наш малыш так и не успел появиться на свет. Наша любовь была слишком эгоистична, мы слишком были поглощены друг другом, чтобы пустить в этот сумбурный мир двоих еще кого-то. Потом, попозже. Планировали, что это будет через год, решив, что хоть что-то в нашей жизни должно быть по плану. Как раз успеем собрать на новый дом с садом, площадкой и местом под детский бассейн. Мечтали, о переезде, о том какую сделаем комнату для малыша, о том, что когда это случится, то заберемся на крышу и будем отмечать. Ты любимым красным вином, а я соком.
Нелепо. Глупо и нелепо- эти два слова приходят мне на ум, каждый раз, когда я смотрю в окно на наш порог. Твои безумные фанатки, превратили его в своего рода мемориал. Возвращаясь, домой из магазина, я каждый раз вынуждена переступать через каких-то игрушечных зверей, свечки, букеты, записки и ленточки. Первое время я убирала это, а потом прекратила. Бесполезно. На месте только убранных, как грибы после дождя, появляются новые. Порой мне кажется, что скоро я буду вынуждена залазить в дом через окно, потому что крыльцо будет погребено под толщей слепой и безрассудной фанатской скорби и любви. Поначалу я задавала себе вопрос. Почему именно крыльцо? Почему твои оголтелые поклонники не несут свои дары на кладбище или к месту аварии. А потом просто перестала. Нет смысла искать логику в фанатской любви, она безрассудна, нелогична и порой похожа на одержимость. Это и любовью-то назвать нельзя, придумывание для себя вымышленного идеала и попытки вторгнутся в его жизнь, со своими виденьем того как он должен жить, что есть, с кем спать. И агрессия, порой доходящая всепоглощающей ненависти, если кумир, вдруг отказывался следовать твоим правилам и твоему виденью его.
Скоро полдень, скоро я увижу тебя. Если это можно так назвать. Я прихожу к тебе почти каждый день, мне кажется, что там ты даже можешь меня услышать. Мне говорят, что я должна тебя отпустить и жить дальше. А я и живу дальше, как умею, как получается.