— Тебе нравится принимать такие долгосрочные решения?
— Да.
Она тихо вздыхает, и мой взгляд снова скользит к ее глазам, которые она слегка щурит.
— Насколько ты вовлечен в... различные шоу, которые продюсируешь?
— По-разному. Чаще всего я вообще не участвую в создании сюжета или в производстве. Только в принятии общих решений. Какие шоу продолжать, какие закрывать, в какие инвестировать больше.
Но мне больше нравится говорить о ней.
— Как ты решаешь, что оставить, а что выбросить, когда пишешь мемуары? Ты наверняка получаешь намного больше информации, чем можешь использовать.
— Да, сырого материала бывает много. Слишком много.
Она слегка пожимает плечами.
— Это зависит от истории, которую я и герой хотим рассказать.
Это слово заставляет мои губы изогнуться в улыбке.
— История.
— Да.
— Разве мемуары не должны быть правдивыми?
— А что есть правда? — спрашивает она. — Мы поговорим об этом на одной из наших будущих встреч. Я предложу несколько вариантов повествования, и ты выберешь тот, который захочешь увидеть в готовой книге.
— Варианты повествования?
— Например, путешествие героя. Или точка зрения антигероя. История Давида и Голиафа.
Она наклоняет голову ко мне и на ее лице появляется ироничная улыбка.
— Я думаю, ты выберешь путешествие героя. Но посмотрим.
— Мое путешествие совсем не героическое, — бормочу я.
Моя рука сжимает салфетки в плотный комок.
В течение многих лет единственное, за что я боролся, это частная жизнь. Для меня, моей матери и моей младшей сестры. Частная жизнь, которую мой отец не смог нам обеспечить, когда разрушил всю нашу жизнь и бросил нас.
И вот я здесь, иду против этого, чтобы расширить «Титан Медиа». От меня не ускользает болезненная ирония всего происходящего.
У меня нет времени на что-либо еще. Нет места для чего-либо еще. Даже если женщина рядом со мной заставляет меня переосмыслить это.
— О? — спрашивает Шарлотта. — Я думала, что это именно та история, которую ты хотел. Ну, знаешь, после всей этой ситуации...
Да. Это то, чего хочет совет директоров. Чтобы я раскрыл ложь и секреты моего отца, рассказал душещипательную историю о том, как я спас бизнес, оказавшийся в бедственном положении, и очистил репутацию, как студии, так и семьи основателей.
Солнце греет мое лицо. Шум города раздражает. Я хотел бы, чтобы вместо него была благословенная тишина моего детства, вечера у океана или похода в горы.
Шарлотта первая нарушает тишину.
— Мы не обязаны говорить об этом прямо сейчас. Если ты не хочешь.
Я смотрю на нее.
— А ты хотела бы поговорить о самом большом позоре своей жизни?
Ее взгляд становится твердым. Она с трудом сглатывает, прежде чем ответить.
— Нет. Я обычно не говорю о таком. У тебя наверняка были цели, верно? Восстановить свой публичный имидж? Сосредоточься на этом, и мы пройдем через трудные моменты.
Моя цель – добиться одобрения совета директоров на покупку стримингового сервиса за миллиард долларов. Мемуары – это всего лишь болезненное средство для достижения цели. Вместо этого я киваю на ее недоеденную еду.
— Доедай свой тако. Нам уже пора.
Она смотрит на него.
— Ты порой бываешь довольно требовательным, знаешь ли. И хорошо уклоняешься от вопросов.
В ее голосе слышится раздражение. Я не думаю, что она хотела его показывать. Эти слова не вписываются в ее обычно сдержанный, профессиональный диалог между героем и интервьюером.
Улыбка сама собой появляется на моем лице.
— Это не первое мое интервью.
— Я на твоей стороне, — говорит она. — Мы оба хотим, чтобы из этого получилась по-настоящему отличная книга.
— Что дальше в нашем совместном расписании?
Она моргает.
— В следующий понедельник, во время твоей тренировки. Я буду в твоем домашнем тренажерном зале.
Это заставляет меня улыбнуться.
— Ты будешь смотреть, как я занимаюсь спортом?
— Я буду задавать тебе вопросы и делать заметки, — резко отвечает она.
— Тренируйся вместе со мной, — говорю я, пожимая плечами. — Там хватит места для двоих.
— Почему мне кажется, что ты не очень заинтересован в том, чтобы я действительно выполняла свою работу?
— Не знаю, Шарлотта. Почему же?
Она прищуривает глаза, глядя на меня, и, черт возьми, я обожаю раздражать ее.
— Мы договорились вести себя профессионально.
— Я всегда профессионален, — говорю я. — Даже ни разу не упомянул Юту.
— Только что упомянул!
— О, неужели?
Она закатывает глаза.
— Я приду, с огромным списком вопросов и не буду отвлекаться на посторонние темы.
— Даже если я буду тренироваться без майки? — спрашиваю я, улыбаясь.
Головная боль прошла. Возможно, это благодаря аспирину, но я думаю, что это благодаря ей.
— Ты невозможен. Ты проводишь другие деловые встречи таким же образом?
— Нет. Но почему бы тебе не поучаствовать в нескольких, чтобы сделать заметки?
Она открывает рот.
— Правда? Ты не против?
— Конечно. Твои соглашения о неразглашении запрещают тебе сообщать о чем-либо, что касается конфиденциальной информации о компании, но окончательное решение будет принимать совет директоров.
Я протягиваю руку.
— Ты не доедаешь свой тако. Тебе он не понравился.
Ее взгляд скользит к еде, а затем обратно ко мне.
— Почему ты так думаешь?
— Ты нахмурилась после первого кусочка.
— В нем слишком много перца чили, — признается она немного смущенно. — Я забыла сказать при заказе, чтобы его не добавляли, а потом было уже слишком поздно.
— Ты могла попросить другой.
Моя рука все еще протянута.
— Давай, отдай мне его, и я куплю тебе другой.
— Тебе точно не нужно этого делать. Тебе нужно возвращаться, у тебя еще встреча...
— Я могу опоздать.
— Эрик сказал, что ты никогда не опаздываешь.
Она делает свой голос более глубоким, подражая моему помощнику:
— Мистер Хартман ценит пунктуальность превыше всего.
Я смеюсь.
— Мистер Хартман также очень серьезно относится к обедам своих сотрудников.
— Я не твой сотрудник.
— Хорошо, нанятый фрилансер. Давай, отдай его.
— Я не помню, чтобы ты раньше был таким властным.
Я поднимаю бровь.
— Не помнишь?
Она несколько раз быстро моргает, а затем кладет тако в мою руку.
— Ладно. Вот. И у меня есть вопрос... Мне нужно связываться с Эриком каждый раз, когда я хочу что-то у тебя спросить? У меня могут возникнуть вопросы в процессе написания.
— Хочешь мой номер? — спрашиваю я.
Вопрос звучит сухо и немного горько. Черт.
Глаза Шарлотты расширяются, а затем ее щеки заливает яркий румянец. Она опускает взгляд. Ей стыдно за то, что она дала мне фальшивый номер?