— Нет. Сейчас. Потому что ты решил молчать и страдать, как мальчик, вместо того чтобы разбираться как мужчина.
Стас резко обернулся.
— Там нет с чем разбираться. Она… — он запнулся, стиснув зубы. — Я думал, она другая. А она — такая же.
— Ты это решил из-за фотографии, которую, скорее всего, сделали специально? Из-за слухов?
Он не ответил.
— Ты всё ещё не знаешь её. Но я — знаю. Потому что смотрела на неё не через призму того, что она тебе нравится, а как… будущая свекровь. — Она встала, подошла ближе. — И я тебе скажу: она настоящая. Та, кто держится, когда можно сломаться. Та, кто не продалась, даже когда ты сам, Стас, хотел в это поверить. Только ты забыл — ты дал ей шанс выжить, а потом начал судить, как она это сделала.
Он сжал губы.
— Если ты хочешь видеть рядом с собой девушку с фальшивыми манерами, которая будет молчать, когда ей плохо, — найди другую. Но если ты действительно веришь в неё, тогда борись. Или отпусти. Но не ломай её за то, что ты сам с ней сделал.
Он опустился в кресло. Мать наклонилась, поцеловала его в висок и направилась к выходу.
— И да, — добавила она, оглядываясь, — я всегда буду защищать свою будущую невестку. Потому что вижу, как ты на неё смотришь, даже сейчас, даже злясь. Ты просто слишком гордый, чтобы признать, что уже всё решил.
Дверь мягко захлопнулась. Стас остался в тишине, глядя в темноту за окном, где всё ещё мерцали огни Москвы — чужие, далёкие. Он впервые не знал, как всё исправить.
Адель сидела на подоконнике, закутавшись в толстый свитер, с чашкой чая, которая давно остыла. Снаружи стекло запотело — декабрьская Москва дышала холодом. Где-то на столе блимкал экран телефона — новое сообщение от анонима, но она пока не решалась его открыть.
День прошёл, словно в тумане. В голове — пустота. После утреннего разговора с Сашей и Ильёй ей стало чуть легче, но всё равно внутри сидело тяжёлое чувство — что-то оборвалось.
"Почему он ничего не объяснил? Почему молчит?"
Она так и не могла заставить себя посмотреть ту чёртову фотографию, которая разлетелась по универу. Сама ситуация с Никитой была отвратительной, мерзкой. И всё выглядело будто специально подстроенным.
Адель сжала губы и наконец открыла сообщение от анонима.
Аноним:
"Вижу, ты держишься. Но устала.
Иногда уход — не слабость, а способ выжить.
Не доказывай никому ничего. Докажи себе, что можешь идти дальше."
Сердце сжалось. Почему эти слова так попадали в точку?
Она вздохнула и вернулась за стол. Положила перед собой тетрадь. Решила хотя бы попробовать учиться, собрать себя обратно.
Страница казалась пустой, но в какой-то момент она начала писать.
Сначала медленно, потом быстрее.
О Бруно.
О том, как скучает по дому.
О том, как пыталась быть сильной.
И — да, о нём. О Стасе.
Слёзы наворачивались сами собой, но она позволила себе плакать — впервые за всё это время по-настоящему.
Не от обиды. А от ощущения… что всё стало слишком сложно.
Перед сном она набрала короткое сообщение, не зная, прочтёт ли он:
Адель:
"Я никогда не хотела, чтобы ты чувствовал себя обманутым.
Просто хотелось быть собой.
Даже если это не то, чего ты ждал."
Она нажала "отправить", не подписывая, кому адресовано.
Если он поймёт — он поймёт.
Прошла неделя.
Медленно, будто в воде.
Университет как будто стал другим — серым, липким, чужим.
Адель почти не разговаривала. Даже Саша и Илья старались не давить, но видно было, что они беспокоятся.
Аноним молчал.
Иногда появлялись короткие фразы — сухие, обтекаемые.
«Ты сильная».
«Подожди».
Но уже не было того тепла, той мягкой интонации, которую Адель так хорошо чувствовала.
По коридорам разлетелась новая волна слухов.
Теперь говорили не просто про то, что она "на платке", а про то, что «Волков сам понял, кто она такая».
И каждый взгляд, каждое перешёптывание раздирало изнутри.
— Не такая уж и особенная, как оказалось.
— Интересно, кто будет следующим?
— Вон, может, к Андрееву подалась. У него тоже папа не бедный…
Адель ничего не говорила.
Сначала пыталась спорить. Потом — игнорировала. А потом просто перестала слышать.
В пятницу утром она позвонила Стасу.
Он не взял трубку.
Даже не перезвонил.
И тогда, когда казалось, что хуже уже не будет, она увидела Кирилла. Он стоял у лестницы, смотрел на телефон и казался уставшим.
Вдох.
Выдох.
Адель пошла прямо к нему.
— Кирилл.
Он поднял глаза — удивление промелькнуло на лице.
— Адель?