Она уже приметила хорошее местечко под столом. Все то время, что Шуруп тихо перемещался по коридору к двери, она была в поле его зрения. Момент для того, чтобы нырнуть под стол, нужно было подгадать идеально… Нервы натянулись до предела.
— Он у двери, — прошептала она, тут же прикрыв это покашливанием.
— Он у двери, — вторил голос Ильи в наушнике, — Три… два…
На «один» раздался ужасающий грохот — похоже, ребята вынесли дверь. Констанция в этот же момент в один прыжок оказалась в другом конце комнаты, на полу, надеясь, что массивная деревянная столешница спасет от неприятностей.
Все произошло очень сумбурно, громко и оттого страшно: из коридора раздались крики, короткие команды, шум, кряхтенье, маты. Через несколько мгновений перед Констанцией появился человек в блестящих коричневых ботинках. Она подняла голову выше: оливково-зеленые брюки. Пиджак с пижонской жилеткой и галантно протянутая рука. Обеспокоенное лицо с пронзительными зелеными глазами.
— Артур, — выдохнула она, принимая помощь.
Он успел только оглядеть ее с ног до головы — видимо, хотел убедиться, что она цела. Трое мужчин втащили в комнату Шурупа. Выглядел тот неважно — вот за кого стоило беспокоиться. Следом вошел Илья и первым делом спросил:
— Где она?
— Здесь, — тут же отозвался Артур, даже не сомневаясь, что за «она».
Илья шагнул ближе, бегло оглядел Констанцию, бросил «езжай в Библиотеку, позже обсудим твои действия» и переключил внимание на Шурупа. Его тон — будто она была провинившейся школьницей — задел, но она поддалась, когда Артур повел ее прочь, по коридору, в котором толпились как минимум пятеро человек. Откуда их столько взялось?
— Я посажу тебя в такси, — сказал Кинг, когда они оказались на лестничной площадке.
Спускаясь, Констанция размышляла о том, что должно было произойти дальше. Наверняка оперативники намеревались устроить засаду в квартире, но Калиостро мог так в ней и не появиться. Под наблюдением находились Валера и Седой — хотя бы один из них должен был вывести на шефа, ведь так? Ей тут в любом случае делать было нечего.
— Это было безрассудно, — бросил Кинг через плечо где-то на пятом этаже.
— Ничего не случилось, — раздраженно фыркнула она, спускаясь следом. — Не нужно меня опекать.
Артур остановился, вынудив застыть и Констанцию, развернулся к ней, внимательно посмотрев в глаза.
— У тебя все еще есть вопросы, почему тебя не взяли в Основной фонд?
— Конечно, нет. Илья сразу объяснил, что там рады только таким пай-мальчикам, как ты.
Она покровительственно разгладила лацканы его пиджака и с наигранной заботой произнесла:
— Как же им с тобой повезло, Артур.
— Да что с тобой не так⁈ — рассердился он, сжав кисти ее рук, чтобы отстранить. — Мне никогда не было так страшно, ни за себя, ни за кого-то другого, как сейчас. А ты ведешь себя… ведешь себя, как будто твоя жизнь ничего не значит.
Его сердитые слова заставили Констанцию растеряться — но лишь на мгновение. Она высвободилась и обошла Артура, чтобы продолжить путь вниз.
— Ничего не скажешь? — бросил он ей вслед.
Констанция молчала. Она не знала. Не знала, что с ней было не так! Почему ее злило все, что говорил и делал Кинг, несмотря на то, что она любила его? Могла ли она испытывать нежность, проявлять заботу? Что, если такие, как она, были к этому просто неспособны?
Они спустились на четвертый этаж.
— Трусиха, — раздалось у нее за спиной. — Не боишься лезть в пекло к преступникам, но боишься иметь хотя бы один откровенный разговор.
Впрочем, обвинив ее в трусости, Кинг сам испуганно отпрянул, когда она резко развернулась к нему, хлестнув волосами, и ткнула кулаком в грудь.
— Я сделала то, что посчитала нужным, — отчеканила она. — Но вы с Ильей, вместо того, чтобы признать, что я сделала хорошую работу, отчитываете и опекаете, как будто я не такой же сотрудник Библиотеки, как вы, а какая-то… какая-то…
— Мы волновались за тебя! — воскликнул Кинг.
— Да вы достали меня со своим «Констанция, осторожнее, Констанция, только будь осторожна. Осторожно, осторожно, осторожно». Как будто я без вас не знаю!
Артур выдохнул язвительное «пффффф». Она несколько мгновений разглядывала его сердитое лицо.
— Все, что я делаю, — это и есть ваша идиотская осторожность, — тихо заявила она. — Я никому не верю, ни на кого не полагаюсь. Вся моя жизнь зависит только от меня, ясно? И я двести раз подумаю прежде, чем решу в нее кого-то впустить. Это достаточно осторожно? — она протяжно выдохнула, потому что нервы были на пределе. — И я не растекусь перед тобой лужицей только потому, что ты, о боже, набрался смелости сказать, что я тебе нравлюсь. Нравлюсь! Да катись ты!