Я выглянула в окно. Коляска, запряженная парой взмыленных лошадей, остановилась у ворот. Из нее вышел мужчина в длинном, темном, чуть помятом сюртуке. Сердце мое на мгновение замерло: в осанке, в резком движении головы я с необъяснимой ясностью узнала Егора. Но не того Егора, каким помнила его — порывистого, гордого, с глазами, полными мятежного огня. Плечи этого были опущены, будто под невидимой тяжестью.
Я встретила его в прихожей. Воздух вокруг него был густым и странным — пахло дорожной пылью и особенно остро — дымом костра. Этот запах был словно вестником той тревоги, что вошла вместе с ним в наш тихий дом.
«Джейн, — сказал он, и голос его, некогда такой уверенный, звучал устало и глухо. — Простите за вторжение. Я проездом. Это мой последний визит».
Мы прошли в маленькую гостиную. Он отказался от чая, от ужина, лишь стоял у камина, грея худые руки. Беспокойство, исходившее от него, было осязаемым. Я чувствовала, как Эдвард, остановившись в дверях, на мгновение напрягся всем своим существом, улавливая эту дисгармонию, но затем, услышав мой спокойный голос, удалился, оставив нас наедине.
Егор говорил отрывисто, глядя в огонь. О скитаниях, о пустых днях и бессонных ночах, о поисках места, где душа могла бы обрести покой. В его словах не было горечи, лишь бездонная, смиренная усталость с тихим отголоском надежды.
«Я, кажется, слишком долго шел не той дорогой, чтобы теперь надеяться найти свое счастье, — произнес он, обернувшись ко мне. Его глаза, такие знакомые и такие чужие, метнулись к моему лицу. — Мои надежды рухнули, раз я все еще здесь, но остался последний, дотлевающий огонек. Какая насмешка судьбы: я хочу, чтобы это сработало и страшусь этого… Как бы то ни было, если та, кому навсегда принадлежит мое сердце, не смогла до сих пор спасти меня… то, вероятно, она все еще любит Артура Кинга».
В комнате повисла тишина. Только полено с треском осело в камине'
Глаза Констанции широко распахнулись, а в груди что-то вспыхнуло, что-то одновременно сладкое и горькое. Неверяще она провела пальцем по столь дорогому имени. Сердце забилось в горле. Очнувшись, она начала отстукивать ритм по обложке книги: три коротких удара, три длинных, три коротких. Начала напевать песню Зверей, что в очередной раз началась сначала.
«Все еще любит Артура Кинга». Как Егор должен был отчаяться, чтобы использовать это! Надеясь на успех и боясь его. Мечтая освободиться, и не желая возвращаться туда, где сердце Констанции все еще принадлежало другому.
Сердцевина книги начала мягко светиться. Констанция ощутила нечто странное: как будто кто-то схватил ее душу и потянул подобно одеялу.
В это же время из книги вырвался поток света, подул легкий ветерок. Голова Констанции закружилась, она зажмурилась, а открыв глаза обомлела: тяжело опираясь о ее стол, стоял худой мужчина с отросшими русыми волосами и бакенбардами. На нем был запылившийся сюртук непонятного цвета, из-под ворота которого выглядывал светлый шейный платок.
Несмотря на необычный костюм и прическу, несмотря на осунувшееся лицо, несмотря на растерянный взгляд, Егор оставался Егором. Констанция сразу узнала его.
Он несколько мгновений глядел перед собой, затем медленно, очень медленно поднял глаза.
— Егор… — выдохнула она.
Краем глаза увидела, что Аврелий подскочил с кресла, в котором сидел все это время.
— Конс… — произнес Егор, кажется, не веря своим глазам.
Она вскочила на ноги, обошла стол и растерянно встала перед ним, не зная, что сделать: обнять? Просто пощупать, чтобы убедиться: он настоящий?
Егор шарил взглядом по ее лицу, фигуре, не дыша и не шевелясь, будто боялся спугнуть видение.
— Это ты? — выдохнул он.
Констанция кивнула, чувствуя, что голос ей не принадлежит.
Егор вжал пальцы себе в глаза, явно борясь со слезами.
— Я не могу поверить… я не могу поверить… — прорывались слова сквозь усталые рыдания.
Наконец, он шагнул к ней, сгреб в охапку и так сильно прижал к себе, что Констанция задохнулась.
Егор пах дымом и чем-то еще, совершенно чужим.
— Офигеть, — протянул Аврелий, — получилось!
Егор отстранился, бросил на него взгляд, затем посмотрел на Констанцию. Теперь он впитывал ее черты медленно, с наслаждением. Она пыталась понять, что именно казалось новым в Егоре. Он оставался прежним с собой, и вместе с тем непоправимо изменился.
— Сколько времени прошло? — спросил он.
— Четыре года.