— Ловите его, — вздохнула вдруг учительница, садясь за свой стол.
Констанция опешила.
— Прошу прощения?
— Вы же за ним пришли? Я уже не в первый раз это делаю.
Окинув взглядом растерянного и одновременно расстроенного Чацкого, Констанция сжала ловец и все же уточнила:
— О чем именно вы говорите?
Учительница посмотрела на нее чуть устало.
— Иногда, когда я читаю книги, происходит это, — она махнула рукой в сторону персонажа. — В первый раз меня убедили, что мне померещилось. Но на третий уже не стали утруждать себя. Сказали просто, чтобы читала как-то… поспокойнее. Но у меня поспокойнее не получается. А от «Горя от ума» так меня вообще трясет. У меня полгода назад бывший муж вернулся «из командировки». Уехал пять лет назад, и вот, наконец, объехав весь свет решил, что «лучше там, где его нет». То есть у нас дома. Явился, не запылился. Козел.
Она замолчала, уткнувшись в какие-то записи. Констанция решила, что бессмысленно было пытаться сохранить секретность. Она прикоснулась к Чацкому, уже через мгновение того и след простыл.
Учительница не отреагировала.
— Нет, я все понимаю, пьеса не об этом, — заявила она спустя несколько мгновений, за которые Констанция успела растерянно окинуть кабинет взором, задержавшись на портрете Грибоедова. — Мораль там другая, и образ Чацкого исключительно положительный.
— Ну это как сказать… — протянула Констанция. — Мне кажется, он такой максималист… Пушкин вот тоже хоть и хорошо отзывался о пьесе, самого Чацкого умным не считал. Возможно, и Грибоедов назвал произведение «Горе от ума» не без сарказма…
Учительница чуть улыбнулась.
— Возможно. Но девятиклассникам он обычно приходится по душе.
— Потому что они тоже максималисты. Обязательно посоветуйте им перечитать пьесу во взрослом возрасте. Она заиграет другими красками. Породит много мыслей.
— Да, — кивнула учительница, — чтение делает это. Порождает мысли. Я, знаете, всю русскую классику советую перечитывать во взрослом возрасте. Но это уж останется на их совести, так сказать. А в моей власти — научить их думать. Здесь и сейчас, в тринадцать-четырнадцать-пятнадцать. Научить их говорить, выражать свои мысли, облачать в слова чувства. Дискутировать. И еще я могу и стараюсь пробуждать интерес к миру вокруг.
Констанция рассталась с учительницей с каким-то теплым чувством на душе. Как будто прикоснулась к чему-то доброму и светлому. Как будто интерес в глазах детей на этом уроке литературы был и ее заслугой. Как будто только что произошло нечто важное.
Эпизод 4. Глава 2
Когда Констанция была на пути назад — такси уже выехало на Московский проспект — раздался телефонный звонок.
— Констанция, ты скоро будешь в Библиотеке? — спросила Арина бодро, а когда Констанция ответила, сообщила: — Тебя Илья Петрович вызывает.
— Что-то случилось? — решила уточнить Констанция, чтобы не мучиться догадками.
— Ну… — повисла пауза. — Встретишься с ним и узнаешь.
Поведение коллег выглядело все более странно, и это начало нервировать Констанцию.
Финальным штрихом, убедившим в том, что произошло нечто ужасное, стала улыбка Лены. Увидев ее оскал, Констанция ощутила болезненный спазм в горле.
В кабинете ждали два Аякса: Илья и Артур. Сидели в креслах друг напротив друга.
— Мы с Тамарой ходим парой, мы с Тамарой — санитары, — проговорила Констанция и, получив приглашающий кивок от хозяина кабинета, села на диван.
Поправила подол узкого офисного платья, сложила руки на коленях и внимательно посмотрела на Илью. Сейчас, наконец, он объяснит, что, черт возьми, происходит в Библиотеке…
— Я подумал над идеей Артура привлечь тебя к нашему заданию и решил, что мы ею воспользуемся.
Констанция пару раз моргнула, затем села чуть более свободно, положив ногу на колено, и ответила:
— Во-первых, это была моя идея.
Илья дернул плечом, будто это было что-то незначительное. Повисла пауза. Артур решил вмешаться в разговор:
— А «во-вторых»?
— «Во-первых» достаточно. Это была моя идея.
— Это не важно, — отмахнулся Илья. — Я привлекаю тебя к операции, тебе нужно будет подписать кое-какие бумаги.
На журнальном столике уже лежал файлик с распечатками.
— Можешь ознакомиться с документами прямо сейчас.
Тон Ильи был настойчивым, и Констанция с трудом поборола желание начать выяснять, что будет, если она захочет внести правки. Вместо этого послушно пробежалась взглядом по тексту, который под страхом смертной казни запрещал ей распространяться о тайной операции Основного фонда, и поставила несколько подписей. Внутри нее все вибрировало от радости.