С уважением, М.
P. S. Ты слышал китайскую поговорку «Красоту женщины на тридцать процентов определяет природа и на семьдесят — украшения, которые на ней надеты»?
Она сама их купила?
В поезде Франкфурт — на — Майне — Амстердам, четверг
Малгожата,
такое сейчас прекрасное (а кое-кто, наверное, скажет, что жестокое и полное насилия) время, что можно получить мейл в поезде, прочесть его под стук вагонных колес (поезд до Амстердама, на котором я еду, на отдельных участках развивает скорость свыше 300 км/час; в рекламных целях скорость показывают на световом табло) и ответить на него. При этом можно попивать вино, принесенное проводницей. Я внимательно прочел твой мейл и, пользуясь тем, что я не за рулем, пью вино. До этого я успел позвонить одной женщине по имени Мария. Возникла такая необходимость (но об этом позже). Я решил, что отправлю ответ сразу, как только пересеку границу Германии и Голландии. Наверняка я не замечу точно момента пересечения. Этот момент можно определить лишь по языку реклам за окнами поезда, например рекламы женского белья. И белье будет то же, и девушки на рекламах точно такие же, только язык этих реклам будет другим. Глобализация смела границы значительно раньше, чем это сделало шенгенское соглашение. Однако стоило жить, чтобы дождаться этого соглашения. И времена теперь прекрасные еще и потому, что не надо — и даже если захочешь, не получится — замечать в разных частях Европы нечто столь несущественное, как границы.
Этот факт наших прекрасных времен радует меня в тысячу раз больше, чем отсутствие границ в глобальной электронной деревне, в Интернете. Наверное, это из-за моего пожилого возраста и из-за травмы памяти. Потому что сидит в ней гвоздем одно воспоминание и никак его не вытащить. Я никогда не забуду середину ночи на границе ГДР и ФРГ летом 1987 года. Никогда не забуду расстегнутого мундира и красного от выпивки лица (как литератор, я должен был бы употребить вместо слова «лицо» слово «морда», но не получается у меня, я никогда не ставлю крест на человеке после единственной встречи) пограничника из ГДР, который на чужом тогда для меня языке кричал на меня, на мою беременную жену и нашу спящую на заднем сиденье машины четырехлетнюю дочку Иоасю. По мнению пограничника, мы выходили из выбранного для контроля автомобиля «слишком медленно». И к тому же Иоася начала плакать, как это водится у детей, которых грубо будят. У меня сжимались кулаки, но я выдавил из себя лишь одетое в салонную вежливость выражение протеста по-английски (и никаких там «fuck уоu», боже сохрани), за что «в наказание» мы просидели больше пяти часов на границе. Я тогда не смог ответить моей дочке на простой вопрос: «Папа, а почему мы не едем дальше?» То есть я смог бы, но мне пришлось бы начать с Ялты. Четырехлетнему ребенку о Ялте?! Я соврал, что «мы ждем, пока не станет светло». Оказалось, что соврал я некоторым образом очень ловко. Когда начало светать, пограничник подошел к моей машине и, ничего не говоря, демонстративно бросил на капот три наших паспорта. Может, потому сегодня, когда можно уже не замечать границ, при каждом ее пересечении я чувствую торжественное биение сердца. А того пограничника из ГДР я никогда не забуду. Интересно, что он чувствует сегодня, когда сам пересекает границу? Наверное, все-таки он понимал, что служит неправому делу?