- Я, - заговорила или скорее пискнула, повисла на нем, не соображала, полнейшая разрозненность, внутри неистовый зной, - нравлюсь вам как женщина?
Невозможно. Невероятно. Полнейшая чушь. Наверняка, сон. И я проснусь. Прямо в тот момент, так и не дождавшись ответа. Или повалюсь, не выдержав. Сердце откажет. Желудок и без того скручивало в жгут. И вокруг тропики. В ноябре. Странно, что вообще вспомнила, какой месяц. Странно, что вообще еще думать умела. И разучилась. Как по щелчку. Ни одной знакомой буквы, ничего. Только он. Шептавший на ухо. Только он. В хаосе. Имя свое позабыла.
- Да, - надломано, сквозь стиснутые зубы. – Черт, да! Не представляешь насколько. И лучше бы мне заткнуться, - стиснул крепче, оторвал от пола, мои фаланги запутались в его волосах, жёстких на вид, как и он сам, но мягких на ощупь; Марк издал что-то невнятное. – Оттолкни, детка. Скажи и я отстану. Попытаюсь. Поверь, я не тот, кто тебе нужен. Я говорил.
- Нет, - всхлипнула, слезы потекли из глаз, начало доходить, тягуче, ошпаривая. – Нет.
- Ви…
- Нет! – мой вскрик сотряс стены, на то похоже было, вцепилась в мужчину мертвой хваткой, он оторопел. – Нет! Ни за что!
Уже не ведала, что творила, однако отпускать не собиралась.
Я ему нравилась. Плевать, как и почему. Плевать, как так вышло. Мне было безоговорочно плевать на все, кроме Марка, который терся щекой о мою, целовал волосы, висок, бормотал бессвязно. Его самоконтроль треснул и рассыпался на осколки. Мой и подавно. Точно как в ту ночь. Губами к губам. Вновь сама. Вновь затишье. А мне все равно было. До поры. И тогда пропала безвозвратно. Едва впился, царапнул щетиной и жадно накинулся. Сминал губы. До головокружения. Не целомудренно, сорвавшись. Сжимал. Не давал вздохнуть. Поднял выше. Ступни зависли над полом. Всего ничего и усадили. На колени. Не отрываясь, не прерывая. Сам задыхался. И сердце под моей ладонью билось неровно, бешено. Мир перестал существовать. Не заметила, как пряди по плечам рассыпались. А Маркус гладил, зарывался в них, всю меня гладил, блуждал по фигуре ладонями, и я застонала, царапала спину, подавалась навстречу, со стыда сгорая. И плавилась, вжимаясь.
- Вика, - просипел мужчина в саднящие губы, облизнул, приоткрыла, плотно жмурясь, до метеоритов. – Что же ты со мной делаешь?
Снова припал, как к источнику. Пил, опустошал до конца. А когда языком по небу провел и моего коснулся, подумала что вот он, конец. Потому что так не бывает, чтобы выворачивало наизнанку беспрерывно, чтобы почти отключиться, но желать еще и еще. Всего. Полностью. Мой.
- Маркус! Маркус, ты где, черт подери?! Пирожок, только не говори, что ушел и забыл закрыть дом. На лечение сдам. Не сомневайся! Да где ты?!
Мы оба застыли. Магия разрушилась, грудой пепла устелив пол. Я вскочила первой. Попятилась, колено дало знать о себе, споткнулась и точно бы упала, если бы не Марк. Он перехватил, выпрямил, всмотрелся в мои черты, его исказились до неузнаваемости.
- Ви, - гипнотизировал, ни зрачка, ни радужки, одна сплошная чернь. – Детка, - жилка на щеке дернулась, то ли от напряжения, то ли от раздражения.
- А вот ты…, - в комнату ворвалась Анжелика собственной персоной, в брючном костюме, ворвалась и так и осталась около двери, переводя удивленные глаза то на Марка, то на меня. – А что происходит?
Зрелище, конечно, было красноречивым. Мы посреди комнаты. Я в объятиях, растрепанная и красная сродни вареному раку, мечтающая стремглав унестись. И господин Литвинов, переводящий взор на брюнетку. Взор, от которого убранство с легкостью могло разлететься в щепки. Впервые довелось увидеть, чтобы Анжелика потерялась и отскочила.
- Какого лешего? – пробасил хозяин дома, буравя незваную гостью. – Какого лешего, я спрашиваю?!
Он был взбешен. Каждой клеточкой существа учуяла. Вибрациями. Я бы и сама отскочила, да только никак. Маркус удерживал, до натяжения и хруста ниток платья.
- Что это с ним? – поинтересовалась брюнетка, оклемавшись. – Ты пьяный что ли? Марк, завязывай. В зеркало на себя…
Я увидела, что быть скандалу. Увидела на лице мужчины. В том, как он вобрал душный воздух. Увидела и обняла. Чтобы успокоить. Чтобы не кричал. Под вниманием Анжелики, прячась за преградой из волнистых длинных локонов, утыкаясь носом в мужскую грудь. Кожа моя горела, неловкость глушила, однако обнимала.