- Как? – пробурчала и на него взор перевела.
- Так словно, - уставился на стол, - я лучший человек на Земле. Словно я значим. С восхищением, - по бедру пальцами побарабанил. – Почему ты так на меня смотришь? Ответь.
- Вам не нравится? – черный горящий взгляд по лицу прошелся, шмыгнула носом, свела ноги, чтобы дрожь унять. – Так и скажите, - сморгнула слезы. – Я попробую не делать так. Если это чем-то поможет, и вы от меня не откажитесь, как, видимо…
Глухой стон оборвал мою речь. Маркус вскочил, ринулся к окну и остался там, запустив пятерню в непослушный беспорядок волос. А я размышляла о том, что гордость моя пропала с концами. Подумать только, упрашивала, чтобы от меня не отказывались. Да только если скажет, что, действительно, все было ошибкой, после всего, после вчерашнего, когда я познала, что такое быть с ним, хотя бы чуть-чуть, я точно нервный срыв заработаю. Сердце болело. Капли по коже катились без остановки.
Угораздило же. Влюбиться. В человека старше намного. Которому, вдобавок, я стала обязана жизнью. Нормальной. Который в свой дом привел, дал кров и возможность учиться. Я же себя неблагодарной стервой ощущала, которая требовала большего. И ведь не желала впутываться. Не желала тонуть еще больше. Аккурат до слов, что я ему нравлюсь. Как женщина. Лучше бы не говорил. Лучше бы учебой занималась усерднее. Лучше бы…
- В том-то и дело, что нравится, - увел Марк от оскомины размышлений, убитым басом, он все так же стоял у окна, смотрел сквозь стекло на небеса, затянутые серыми тучами. – Нравится настолько, что млею и забываю обо всем, - я затаилась. – О том, кто я. И что видели эти стены. О том, кто ты и чья дочь. О разнице в возрасте. Обо всем. Кроме, - вдох Марка был неровен, - кроме того, насколько я тебя хочу. Себе. Такую чистую, маленькую, хрупкую. Такую невероятно теплую, - начало казаться, что от эмоций умру, на месте, радость всколыхнулась, волной накрыла, заломило в висках, тем моментом он продолжал. – Я, правда, думал, что это пройдет. Наваждение. Слабость. Зов неудовлетворенной похоти. Ты юна и красива, у меня давно никого не было, - начала подниматься, кресло издало звук, Маркус жестом заставил сесть обратно, заведя руку назад, сам не обернулся. – Нет, сиди, Ви. Просто сиди, малыш, - я поверхностно задышала, раздался стук в дверь, вцепилась в подлокотники. – Войдите.
- А вот и кофе, - проворковала Нанси, вплывая в кабинет с подносом; улыбка на пухлом лице сошла на «нет», стоило ей увидеть мокрые следы на моих чертах. – Божечки! – спохватилась, быстро поднос отставила и надо мной нависла. – Госпожа Виктория, что случилось? Обидел кто? Бедный ребенок, - передернуло, до дикого гадко, протянули платок. – Возьми, девочка. Хозяин, что…
- Нан, - проскрежетал Марк, оборвав причитания, - спасибо за кофе, - увидела, как глаза ладонью прикрыл, похолодела. – Идите, пожалуйста.
Я выхватила платок. Домработница, растерявшись, зрачками между нами скакала.
- Господин? – позвала она, однако к выходу попятилась, Маркус молчал, встала в проходе, нахмурилась, я промокнула глаза. – Не делайте того, о чем будете жалеть.
Дверь закрылась. Я сжалась от хлопка. Запах свежей выпечки накалил и без того натянутую атмосферу. Он был неуместен. Во все глаза воззрилась на мужчину у окна. Он не шевелился.
О, Боже! Ну почему?! Зачем она это сказала?
- Марк, - позвала неуверенно, скверное предчувствие прожигало душу. – Мар…
- Я был отцом, - умолкла от неожиданности, в спину словно вогнали кол, Маркус отнял ладонь и опустил голову вниз. – Год назад. Его звали Даниил.
Повисшая пауза давила на физике. Я не знала, что на это сказать. И должна ли была говорить. Даже не знала, хотела ли слышать то, что он намеревался озвучить.
- Он умер в этом доме, - мои пальцы скомкали платок. – И вина тому на мне.
Охнула и поднялась на ноги. Потому что… Потому что больше не могла сидеть. От его слов. От того, как плечи поникли. Марк развернулся. Взял чашку с кофе, глотнул. Над напитком витал пар, наверняка язык обжог, однако не поморщился. Поставил обратно, расплескав часть на блюдце. Я смотрела на него, не моргая.
- Что? – выдала в конце концов, когда тишина превратилась в оглушительную, а Марк так и возвышался у стола, буравя взглядом чашку.