Выбрать главу

Он вернулся к кафедре, снова надел очки. Но атмосфера в аудитории изменилась. Напряжение висело в воздухе, густое и сладковато-горькое, как запах озона после грозы.

«Как я и говорил, — продолжил он, и его голос снова обрёл ровную, лекторскую интонацию, но теперь в ней чувствовалась стальная нить. — Каждое действие имеет последствия. Каждое нарушение границ требует… коррекции.»

Он говорил дальше об Аристотеле, о категорическом императиве Канта, но Виктория почти не слышала. Она чувствовала его взгляд на себе. Даже когда он смотрел на доску. Он периодически возвращался к ней взглядом, будто проверяя, слушает ли она, понимает ли. Её мокрая блузка медленно высыхала от тепла тела, и ткань начинала морщиться, обтягивая лопатки и талию.

Когда прозвенел звонок, аудитория вздохнула, но никто не бросился к выходу. Все ждали, когда первым двинется он.

Михаил Захаров медленно собрал свои бумаги в кожаную папку, снял очки и положил их во внутренний карман пиджака.

«Остальные — свободны, — произнёс он, не глядя на студентов. — Соколова. Останьтесь.»

Ледяная волна пробежала по её позвоночнику. Она медленно поднялась, пока остальные, стараясь не смотреть на неё, поспешно покидали аудиторию. Последний студент тихо прикрыл дверь.

Они остались одни в опустевшем помещении. Свет за окном стал глубже, багровее. Дождь теперь стучал по стеклу тише, настойчивее.

Он стоял у кафедры, наблюдая, как она подходит. Его лицо было непроницаемо.

«Подойдите ближе.»

Она сделала несколько шагов, остановившись в паре метров от него. Запах — дорогого мыла, свежего крахмала от рубашки и чего-то тёплого, древесного — ударил в нос.

«Ваше поведение сегодня было неприемлемым, — начал он тихо. — Это не вопрос опоздания. Это вопрос вызова. Вы бросили вызов дисциплине. Моей дисциплине.»

Он обошёл кафедру и приблизился. Теперь расстояние между ними сократилось до полуметра. Она видела мельчайшие детали: тёмную щетину на его резко очерченной челюсти, тонкую сеть морщинок у глаз, твёрдую линию губ.

«Я не терплю беспорядка, Соколова. Ни в расписании, ни в головах, — его голос стал почти интимным, опасным шёпотом. — И уж тем более не терплю его в своём университете.»

и медленно, почти с отстранённым любопытством, провёл кончиками пальцев по мокрому рукаву её блузки, от плеча до локтя. Касание было лёгким, но от него по коже побежали мурашки.

«Вы принесли этот беспорядок с собой. В виде дождя. В виде опоздания. В виде этого… — его взгляд скользнул по её груди, где мокрая ткань всё ещё откровенно обрисовывала изгибы. — Неподобающего вида.»

Виктория замерла. Дыхание перехватило. Его пальцы не убирались, они лежали на её руке, горячие даже сквозь мокрую ткань.

«Завтра, — продолжил он, не отводя руку, — в десять утра. Мой кабинет, третий этаж, левое крыло. Вы явитесь. Сухая. Собранная. И готовная дать отчёт не только об этике Аристотеля, но и о своём сегодняшнем пренебрежении к правилам.»

Он наконец убрал руку, но пространство между ними осталось заряженным, будто после прикосновения.

«Это не просьба, Соколова. Это приказ ректора. Понятно?»

Она кивнула, не в силах вымолвить слово. Горло сжалось.

«Хорошо, — он отступил на шаг, разрывая напряжённую близость. Его лицо снова стало маской официального лица. — Можете идти. И постарайтесь не промокнуть снова. На завтрашнюю встречу опоздание недопустимо.»

Он повернулся к окну, спиной к ней, давая понять, что разговор окончен. Виктория, на секунду застыв, развернулась и почти выбежала из аудитории. Её сердце бешено колотилось, а на руке, где он касался, всё ещё горело.

В пустом коридоре она прислонилась к холодной стене, пытаясь перевести дыхание. За дверью аудитории стоял человек, который только что перечеркнул грань между начальником и… кем-то ещё. И завтра ей предстояло встретиться с ним снова. На его территории. По его правилам.

Дождь за окном стих, превратившись в мелкую морось.

Начало воспитания

На следующий день после лекции Виктория проснулась с ощущением, будто её тело помнит каждый мускул, каждую клетку, к которой прикасался его взгляд. Она провела утро в странном, почти ритуальном подборе одежды: в конце концов остановилась на простых чёрных брюках и белой рубашке, застёгнутой на все пуговицы. Никаких намёков на ту мокрую блузку. Никакого беспорядка.

Кабинет ректора находился в старом корпусе, где пахло старым деревом, половой политурой и безмятежной властью. Она постучала в массивную дубовую дверь ровно в десять.