Захаров наблюдал за каждым её движением с холодной, аналитической внимательностью.
— Лучше, — произнёс он. — Теперь вы не выглядите растрёпанной. Вы выглядите собранной. Под моим контролем, — закончил он, и в его глазах вспыхнула твёрдая, не скрываемая искра удовлетворения. Он сделал шаг вперёд, сократив и без того крошечную дистанцию между ними до нуля.
Его рука поднялась, и на этот раз он коснулся её. Большой палец провёл по линии её челюсти, от подбородка до мочки уха. Прикосновение было твёрдым, властным, оставляющим на коже ощущение жара.
— Вы учитесь быстро, — сказал он, и его голос приобрёл низкий, почти интимный оттенок. — Это хорошо. Мне нравится, когда материал податлив.
Его пальцы скользнули ниже, к воротнику рубашки. Он задел верхнюю пуговицу.
— Но податливость не должна граничить с пассивностью, — продолжил он, не сводя с неё глаз. — Вам предстоит научиться активному подчинению. Осознанному выбору повиновения.
Он расстегнул верхнюю пуговицу. Потом вторую. Металлические застёжки щёлкали в тишине кабинета с негромкой, но отчётливой звучностью.
Виктория замерла, её дыхание стало поверхностным и частым. Она чувствовала, как под его пальцами расходится ткань, обнажая ключицы и начало грудной клетки. Прохладный воздух кабинета коснулся кожи, заставив её покрыться мурашками.
— Вы не сопротивляетесь, — констатировал он, расстёгивая третью пуговицу. Теперь разрез рубашки раскрывался почти до линии бюстгальтера. — Это мудро. Сопротивление сейчас было бы глупостью. Но… — он остановил пальцы, положив ладонь ей на грудь, прямо над сердцем, чувствуя его бешеный стук сквозь тонкую ткань, — …я хочу видеть не просто отсутствие сопротивления. Я хочу видеть согласие. Понимаете разницу?
Он наклонился так близко, что его губы почти касались её уха.
— Скажите «да, ректор». Скажите, что вы согласны отдать мне контроль.
Активное подчинение.
Его дыхание обожгло её кожу. Слова висели в воздухе, тяжёлые и неумолимые, требуя ответа. Виктория чувствовала, как её сердце колотится под его ладонью, как будто пытаясь вырваться из клетки грудной клетки. Внутри всё сжималось от страха, но вместе с ним поднималась и тёмная, пугающая волна чего-то иного — острого, запретного возбуждения.
Она заставила себя поднять взгляд и встретиться с его ледяными карими глазами. В них не было ни жалости, ни сомнения. Только ожидание. И власть.
— Да, — выдохнула она, и голос прозвучал хрипло, чужим. — Да, ректор. Я согласна.
Слова, казалось, отозвались эхом в тишине кабинета. Захаров замер на мгновение, изучая её лицо, словно проверяя искренность. Затем уголок его рта дрогнул в едва уловимом подобии улыбки.
— Хорошо, — произнёс он тихо, почти ласково, но в этом шёпоте была сталь.
Его рука, лежащая на её груди, сдвинулась. Большой палец провёл по обнажённой коже над чашечкой бюстгальтера, вызывая дрожь. Затем он взялся за следующую пуговицу.
— Тогда продолжим.
Четвёртая пуговица расстегнулась. Пятая. Рубашка теперь была распахнута почти полностью, обнажая простой чёрный бюстгальтер и плоский живот. Он не торопился, его движения были методичными, почти ритуальными.
— Активное подчинение, — повторил он, отводя полы рубашки в стороны и заставляя ткань соскользнуть с её плеч. Рубашка повисла на согнутых в локтях руках, сковывая их. — Это означает осознавать каждый шаг. Чувствовать, как власть переходит от тебя ко мне. И принимать это.
Он положил руки ей на бёдра, его пальцы впились в ткань брюк, притягивая её ещё ближе к себе. Виктория почувствовала твёрдую мускулатуру его тела, давление его бёдер.
— Вы принимаете это,
— …Соколова? — его голос вернул её к реальности, резкий и требовательный.
Она кивнула, не в силах выговорить ни слова. Воздух в кабинете казался густым, насыщенным напряжением и невысказанными намерениями.
— Тогда докажите, — сказал он просто.
Его руки скользнули с её бёдер на талию, а затем вверх, под распахнутую рубашку. Шероховатые подушечки пальцев коснулись обнажённой кожи её спины, и она вздрогнула, как от удара током. Он медленно провёл ладонями вверх, вдоль позвоночника, раздвигая полы рубашки ещё шире, пока ткань не соскользнула с её плеч окончательно и не упала на пол бесшумным скомканным облаком.
Теперь на ней остался только чёрный бюстгальтер и брюки. Его взгляд, тяжёлый и оценивающий, скользнул по её груди, животу, талии.