Таким, по ее мнению, был довоенный Ковно-Каунас. Молодой и переполненный энергией, словно Израиль в самые первые дни своей независимости.
"Но, как это часто бывает с болезнями детского возраста, результаты серьезные и беспокоящие. Точно так же, как в молодых государствах Ближнего Востока, - пишет она, - и здесь национализм отирается о национальную спесь, духовная перемена все еще свежа, неотесана, иногда попросту поверхностна, амбиции часто стихийны и не терпящие критики (…). Литовский объявлен литературным языком; не успели еще толком высохнуть первые литовские газеты и книжки, а уже было признано, что стране не нужны иностранцы. Литва исключительно враждебно настроена к чужакам. Причем, не только к немцам, ведь в Литве, в отличии от Латвии и Эстонии, не существовало немецко-балтийской аристократии (…). Ненависть эта направлена, в частности, против населяющих Литву меньшинств, среди всех прочих – евреев (…)".
А про Ковно писала еще следующее:
"Некоторые части города до сих пор "русские" и они приводят на ум провинциальные города царской России. Здесь имеются широкие улицы, обрамленные низкими, одноэтажными деревянными домиками; имеется гостиница, с дешево декорированным, громадным рестораном, а в нем оркестр из множества музыкантов и буфет, прогибающийся от закусок, холодного мяса, грибов, огурцов и кислой сметаны, совершенно как в офицерских казино довоенных гарнизонов. Здесь же имеются старинные церкви с тяжелыми, великолепными, погруженными в облаках куполами… Русскими остаются дрожки и синебородые извозчики, и маленькие лошадки с высокими хомутами на шеях. Но рядом уже вырастает новый Ковно, а в нем отдельные, белые элегантные дома, стадионы, казармы и огромные, зеленые сады".
Бедный-бедный Ковно: только-только он пытался приобрести собственную, нероссийскую форму, как, в той или иной форме, возвращалась Россия.. Только-только Аннемари Шварценбах выехала, в Ковно вновь ворвалась Россия, на сей раз в виде Советского Союза, и вновь начала устраивать окружающую реальность по-своему. Советский Союз пошумел, погудел, поразмахивал флагами и пал, а в Ковно снова возвратилась тихая, спокойная и упрямая Литва. Труп СССР нужно было убрать, и литовцы опять взялись за работу. Они изменяли фасады, понижали высокие советские бордюры. Устраивали по-западному.
Но вновь, после Шварценбах, можно поплакаться:
От Совка в Литве остался волнистый асбоцемент на крышах и – то тут, то там - русскоязычные гопники (урлики), у которых каждое второе слово это "нахуй", "сука" и "пидорас", советским остается обустройство балконов в жилых кварталах и парковка на шару перед домами. Совок на Виленщине прекрасно виден в деревне, где кирпичные пристройки смешиваются с деревянными домами, а славянские языки склеиваются в один, собранный вокруг русского, язык. Совок в растасканных, не кончающихся (или не способных нормально начаться) последовательностях застройки, таких как Новая Вилейка, где порезанный с головы до ног и украшенный советско-криминальными татуировками бомж подошел к нам, попросил один евро, узнал, что у нас не, после чего обо всем забыл, обернулся и попросил снова. Советскими являются шоссе, которые в общем-то даже и ничего, но выглядят так, словно асфальт вылили прямиком на траву. Многие бензозаправки тоже советские, где перед заправкой необходимо платить, а выглядят они словно затерянные в пустоте будки из жести и картона, покрытые густой краской.
Советским является и тот тип советской заброшенности, которая не столько засыпала страну весьма дешевой часто архитектурой, зато очень часто оставляло множество вещей нетронутыми за все семьдесят лет существования СССР, по причине чего многие небольшие города – точно так же, как, например, в Западной Украине – выглядят так, словно капитализм конца ХХ века размазали там непосредственно по распадающимся останкам конца тридцатых годов.
Общим для пост-Совка и, например, Польши, стало мощение то тут, то там дешевой и гадкой плиткой, а так же вывешивание, где только можно, дешевых вывесок. Общим стала загрузка в общественное пространство дешевых затычек в стиле воображаемой западности, которые обязаны действовать как культ товаров, призывающий Европу – таким извержением под самое небо стал польский Эльблонг, где весь перестроенный центр и представляет собой нечто подобное. Общими являются магазины в небольших местностях, с полками, заполненными товарами в цветастых упаковках, словно бы кто-то ограбил святого Миколая, и с ящичным картоном на полу, чтобы народ в дождливую и мрачную погоду не натащил грязи на обуви. Общим восточно-, но и центрально-европейским сделался антистиль провинции, где доминируют растоптанная, темная обувка, бесформенные куртки – и вообще, бесформенные формы; и я вовсе не собираюсь над этим насмехаться, потому что большая часть Восточной и Центральной Европы просто-напросто считает, что придавать себе форму – это выпендреж и признак безделья, и кто знает, не является ли это самыми банальными на свете скромностью и покорностью.