Отношения между словаками и чехами никогда не дошли до уровня ненависти, не говоря уже о взаимных убийствах. Но базовый механизм, заключающийся в том, что те, кто находится поближе к цивилизационному центру, презирают более отдаленных – действовал. Для чехов Словакие была внутренней Руританией. Страной сельской, но еще и отсталой. Словаки перебрасывают эту снисходительность далее на восток. Уже восточная Словакия, со своей отдаленностью, русинскостью ассоциируется с восточностью и всеобщей цивилизационной разреженностью, для Братиславы является отсталым краем света.
Не вспоминая уже о лежащей за ней Карпатской Руси, части Украины. Украина – это дикие земли за концом света, как с перспективы Праги, так и Братиславы. Что самое паршивое, Украина трактуется таким же образом еще кое-кем, потому что далеко, в давних финских лесах, на берегах реки Москвы, размещается еще один центр. Этот центр, правда, частично светит отраженным от Запада сиянием, но на Украину он глядит так же, как и другие славянские страны, более приближенные к западному центру: со смесью снисходительности и пренебрежения. Существенная разница такова, что если чехам или словакам Украина не представляется особо симпатичной страной (потому что она восточная, страшная, холодная и негостеприимная), то для России совсем наоборот: она является приятной аграрной идиллией. Да, отсталая, потому что мужицкая, но селянская и теплая, наполненная очаровательными обычаями, сексом и жаркими, упоительными ночами. По крайней мере, именно такой она была до момента, в котором был запущен демонизируемый в Москве украинский национализм. Одним словом – для русских она, более-менее то же самое, что Словакия для чехов. Украина реагирует на эту снисходительность аллергически: Микола Рябчук называет это колониальным рефлексом. Юрий Андрухович, описывая в Московиаде одну из героинь, Галю, любовницу главного героя, Оттона фон Ф., писал так: "где-то незадолго до Нового Года мы ехали в одном и том же купе. Я домой на каникулы, она – в Карпаты, кататься на лыжах. Типичная москвичка, с несколько пренебрежительным отношением к украинцам, всю дорогу она насмехалась над украинским языком". Отто фон Ф., поэт, дамский угодник и – не будем скрывать – мужская шовинистическая свинья, влюбляет Галину в себя и бросает ее. За что она, оказавшись винтиком в машине российской системы, пытается покончить с ним с помощью змеиного яда, потому что по профессии она змеелов.
Во всяком случае, достаточно, если речь идет о совместной, огромной славянской семье народов и дружбе между ними. О кровном братстве.
Короче, Словакия оторвалась. Поначалу от Венгрии, впоследствии – от Чехии. Никогда не сразу, всегда со страховкой, пытаясь соотнести силы с намерениями.
Могло, а почему бы и нет, образоваться еще кое-что: государство русинов, охватывающее северо-восточные территории Короны, где сейчас располагается принадлежащая Украине Карпатская Русь. А еще пограничье нынешних Украины, Словакии и Польши. Ну и, наверняка, приличные куски восточной Словакии и, кто знает, наверняка и Румынии.
Государственная русинскость кое-где забулькала, но не закипела, не наполнила своим содержанием территорий, населенных людьми, которые были готовы признать себя русинами.
Румыния
Когда я впервые ехал в Румынию, тогда еще имелось непосредственное соединение с Польшей. Вы выезжали из Кракова, и поезд шел на восток. Через польскую Центральную Европу, через польские Бескиды, которые, после пересечения перевала, делались словацкими. Давняя Галиция переходила в Верхнюю Венгрию, и пейзаж немного менялся. Все правильно, Галиция, Бескиды – это была польская Центральная Европа, только ее центрально-европейскость давно уже выветривалась, наново формируемая восточными ветрами из польского центра. Словакию поначалу формировала Венгрия, а потом совместное с Чехией государство. Когда Словакия наконец-то пошла своим путем, старой Центральной Европы здесь осталось прилично. Да, Словакия это была бы периферия Центральной Европы, но в ней имелось то, чем Центральная Европа и является: спокойствие, неподвижность, почтенность, нерушимость формы и обычаев.
Здесь все это еще чувствовалось, хотя и здесь, возможно, все уже начинало развинчиваться и распрягаться, как в польской или украинской Галиции.