А был это Хуедин.
В сиянии заходящего солнца вопили отражением жестяные крыши цыганских дворцов. И город был заполнен ними.
После этого я сел в машину и съехал вниз, в долину, заполненную жидким золотом.
Мне нравится ездить по Румынии. Очень мне нравится ездить по Румынии. Мне даже нравится то, что если въезжаешь в Румынию со стороны Венгрии, то не слишком понятно, на каком языке здороваться с пограничниками: то ли венгерскими словами jó napot, то ли румынскими bună ziua.
Мне нравится та перемена, которая всегда случается, как только я пересекаю венгерско-румынскую границу. Венгрия какая-то вся упорядоченная и застывшая, она производит впечатление стерильности и, чуточку, непроницаемости, а вот Румыния больше похожа на южную версию Польши. Быть может, поляки предпочли бы думать о себе иначе, но их знаменитое братство с венграми (о котором венгры чаще всего говорят, что "это поляки так считают") по сравнению с этим подобием проигрывает. Начинается шильдоза, словно на Диком Западе, и пластикоза белых, недавно замененных металлопластиковых окон. Начинается то же самое, что в Польше: новое, пост-крестьянское население, живущее в городах, которых само не строило, и с которыми толком и не знает, как обходиться. Если кто въедет в Орадею или Клуж, тот увидит, что венгерскость, там окутываемая румынами, очень походит на немецкость, управляемую польскостью во Вроцлаве или Щецине.. Трансильвания – это то же самое, что и польские, оставшиеся после немцев земли или Великая Польша: полутруп Западной Европы, нафаршированный изнутри и намазанный сверху восточноевропейскостью. В этом полутрупе еще тлеют остатки западной жизни и западных инстинктов, возможно, что они даже как-то возрождаются, кто-то даже пытает их реанимировать – но все это так же остается зомби, что-то там мычащий без склада и лада, чего ему запомнилось из предыдущей, более полной жизни.
Румыния. Сразу же заканчивается в пейзаже венгерская композиция застройки и зелени, слишком изысканная с польской или румынской точки зрения, довольно простоватая с немецкой или австрийской точки зрения. Начинается диктатура бетона асфальта. Уличная плитка меняется на дешевое, зато эффектно сформованное дерьмо. В Румынии пространство перестает быть очевидным образом безопасным и однозначным. На дороге необходимо концентрироваться, а не глуповато предполагать, что она не станет сопротивляться или порождать неожиданности.. Все это знают и едут по левой полосе, потому что на правую всегда кто-то может выйти или что-то выскочить. Как-то раз, например, мне прямо под колеса выгнал свое стадо пастух, одетый в две натянутые одна на другую куртки и в точно такой шапке, в которой умер Чаушеску. В одной руке он держал посох, а в другой – смартфон, из которого к его ушам тянулись белые провода наушников. Я едва успел притормозить. Ну и всегда имеется риск, что кто-то, включающийся в движение, сделает это по-восточноевропейски: то есть выедет на половину дороги и будет глядеть для подъезжающих невинными глазами серны: сразу убьешь или, все-таки, нет?
Собственно говоря, это румынское пространство напоминает нечто вроде пространства между Польшей и Украиной, с куполами церквей, отражающими солнечное сияние, с неочевидной разметкой полос. И видно, что Венгрия – это, все-таки, влияние германской цивилизации; Центральная Европа в пост-габсбургском издании. Далекая, хотя и обладающая собственным шиком, провинция германского центра. В западной Румынии вроде как тоже была Габсбургия, но выглядит она где-то так, как в такой же пост-габсбургской Галиции, в ее польской части, ну тут, что ни говори, Европейский Союз со своими влияниями, а в украинской ее части православие и множество решений, напоминающих о пост-советском пространстве. Ведь и Галиция, и Трансильвания не были теми странами, в которых габсбургская цивилизация могла бы сопротивляться тому, что надвигалось из нового цивилизационного центра: Варшавы и Бухареста. Городов, удивительно похожих один на другой, похожим образом расположенных и выполняющих подобную функцию.
Выборы в Трансильвании
В средине декабря должны были состояться парламентские выборы. Румыния считалась страной, устойчивой к волне популизма, что заливала Центральную Европу. Со своим либеральным президентом Клаусом Йоханнисом, джентльменом немного не их этой эпохи, семиградским саксонцем из Сыбина, который говаривал, что предпочтет проиграть выборы, чем играть в них бесчестно, уже начинала видеться как последний бастион центрально-европейской либеральной демократии. Румынию в средствах массовой информации потихоньку начали называть "новой Польшей". Страна претендовала на то, чтобы занять место Варшавы в восточно-европейском порядке, когда Варшава отплыла на нелиберальные, популистские и непредсказуемые воды. И вот теперь Румыния – такими были спекуляции – должна была стать наиболее выдвинутым на восток стражем либерального порядка, с растущим ВВП, цивилизационным развитием, все более лучшими дорогами (потому что еще недавно качество дорог в Румынии была поводом для того, чтобы заламывать руки, точно так же, впрочем, как и в Польше) и все более демократизирующейся политической сценой.