— Победили, — согласился Эрешгун. — Конечно, если Кимаш-лугал прикажет, я отправлюсь на тот берег. Только сражаться там будет не в пример труднее, потому что это будет чужая земля. Да и ни к чему она нам. Достаточно того унижения, которое испытали люди Энимхурсага.
— Конечно, ты прав. — Шарур решительно кивнул. — У нас есть другие дела. — Он помнил, что лишнего говорить не стоит, Энгибил может услышать. Бог вполне мог появиться здесь, чтобы поиздеваться над соперником и его неудавшимся вторжением… или для того, чтобы поискать украденную чашку Алашкурри. А если ему нужна чашка, он будет в плохом настроении. Так что без необходимости Шарур не хотел привлекать его внимания.
К берегу канала подъехал Кимаш. Сверкали золоченой упряжью ослы. Доспехи и шлем градоначальника сверкали так, словно он тоже на время стал богом. Сложив ладони рупором, он крикнул через канал:
— Возвращайтесь по домам, люди Имхурсага! И ты, бог, проваливай! Вам здесь не рады.
Гибильцы, столпившиеся на берегу канала, радостно загомонили. Слышались насмешки и над жителями Имхурсага, и над их незадачливым богом.
— Гибил сошел с ума! — крикнул Энимхурсаг в ответ. — Вас надо передавить как бешеных псов, пока ваше безумие не перекинулось на другие земли Междуречья.
— Ты проиграл, — высокомерно ответил Кимаш. — Если еще раз сунешься на земли Гибила, снова проиграешь. — Гибильцы зааплодировали. Энимхурсаг погрозил им своим огромным кулаком, но промолчал. Лугал продолжал: — Оставайся на своих землях, и между нами будет мир. Вы можете выкупить пленных, те, кого не выкупят, будут проданы в рабство. Ну, а то, что мы взяли в вашем лагере, это уж, конечно, наше.
Энимхурсаг ответил грозным взглядом, но промолчал. Эрешгун пробормотал:
— Похоже, Кимаш не собирается переходить границу. И то хорошо.
— Думаю, так и есть, — сказал Шарур, — хотя, если подумать, Энгибил обрадовался бы, и с удовольствием принял на себя управление новыми землями, которые мы могли бы отвоевать для него. Во всяком случае, он был бы занят по уши.
— Нет, он не настроен драться, — покачал головой отец. — Ты же видел, он не вышел на поле боя, как Энимхурсаг. Он вполне удовлетворен плодами наших трудов. И, как по мне, это лучшее завершение войны.
— Возможно, ты прав, отец, — сказал Шарур. — А нравится мне это или не нравится, дело десятое. Надо принимать то, что есть.
Едва он произнес эти слова, как Энимхурсаг резко повернулся спиной к земле Гибила: похоже, и он решил принять то, что есть, независимо от того, нравится оно ему или нет. Некоторые воины Гибила принялись хлопать в ладоши. Другие просто смеялись, некоторые выкрикивали непристойности в адрес бога-соседа. Громадные плечи Энимхурсаг поникли, а потом он просто исчез.
Со стороны гибильцев раздался единый удивленный вздох.
— Он что, погиб? — спросил кто-то рядом с Шаруром.
— Нет, — ответил Шарур громко, так, чтобы многие могли слышать. — Обычно бог смотрит и говорит через кого-нибудь из имхурсагов, выбирает мужчину или женщину, наиболее подходящих в данный момент. Прочие имхурсаги будут подчиняться такому человеку, зная, что в них вселился бог. А то, что он сбросил с себя это громадное тело, говорит о том, что он больше не намерен сражаться.
— Война окончена, — согласился Эрешгун. — Мы победили.
Ни он, ни его сын не приняли участие в разграблении лагеря имхурсагов на обратном пути.
— Не хочу ссориться с нашими горожанами из-за всякой ерунды, — сказал Эрешгун. — Там все равно нет ничего стоящего для обмена. Лучше уж я вернусь в наш лагерь и выпью пару кружек пива.
Шарур молча пошел за отцом.
Тупшарру и Хаббазу решили все же пошарить в брошенных шатрах. В результате Хаббазу обзавелся позолоченным шлемом, прекрасным бронзовым мечом и кинжалом с рукоятью, инкрустированной серебром. Тупшарру нашел топор с такой же инкрустированной рукоятью. С тем они и вернулись в лагерь Гибила.
— Может, мы зря не пошли с ними, — сказал Шарур Эрешгуну, с восхищением разглядывая добычу.
— Может, — пожал плечами Эрешгун. — Только я есть хочу. По мне, так пиво и хлеб ничуть не хуже. Не так блестит, но сойдет.
Хаббазу отхлебнул из кружки, поцокал языком и поклонился Эрешгуну.
— Сойдет, — повторил он, точно воспроизводя интонацию мастера-купца. — Вот слова человека, который повидал мир и знает меру.
— Да, мир я повидал, а насчет меры пусть другие скажут. Одно скажу точно: за эти годы мир снял с меня мерку, выкроил, как одежду, отрезал лишнее и обточил выступающие края. Наверное, таким я ему больше нужен.