Димгалабзу подергал себя за бороду.
— Значит, Нингаль, моя дочь, решила послушаться тебя, хотя обычно слушается меня. — Кузнец коротко рассмеялся. — Вроде бы она еще не стала твоей женой, но решила заранее привыкать тебя слушаться.
Эрешгун тоже усмехнулся. Даже Хаббазу незаметно улыбнулся. Шарур не обратил внимания на их усмешки, причем сделал это так демонстративно, что отец с вором теперь уже громко рассмеялись.
— Отец моей невесты, ты спрашиваешь, почему ты не знал об оставленном в твоем доме. Но я говорю тебе.
— Допустим, — сказал кузнец и опять подергал себя за бороду. Шарур ждал. Эрешгун и Хаббазу стояли молча, тоже ожидая. Димгалабзу наконец задал вопрос: — Допустим, ты заберешь свою вещь обратно. И что ты намерен с ней делать?
Вопрос заставил Эрешгуна слегка вздрогнуть, а Хаббазу отвести взгляд. Шарур ответил:
— Еще не знаю. Посмотрим, что покажется нам более выгодным.
Димгалабзу хмыкнул.
— Раз я не знаю даже, о чем идет речь, как я могу решить, насколько хорош твой ответ? — Он вздохнул. — Ладно, есть один способ… Нингаль — рявкнул кузнец, словно на поле боя.
— Что такое, отец? — Послышался голос Нингаль сверху. Мгновение спустя она сама скатилась с лестницы с веретеном в руках. Увидев Шарура, Эрешгуна и Хаббазу, она кивнула сама себе. Исподтишка улыбнувшись Шаруру, она сказала: — А-а, кажется, я догадываюсь, что такое у вас тут стряслось.
— Ты в самом деле догадываешься, дочь моя? — спросил Димгалабзу.
— Думаю, да, — весело сказала Нингаль, делая вид, что не замечает тона отца. Она повернулась к Шаруру и продолжила: — Слуги Кимаша заходили, пока ты сражался с имхурсагами. Я сказала, что ничего не знаю. Потом приходили жрецы из храма Энгибила, я ответила им так же.
— Вот и славно! — Шарур поклонился ей. — Я у тебя в долгу. — Хаббазу тоже поклонился Нингаль. — Мы все у тебя в долгу.
— Ну, я пока еще не уверен, что я кому-нибудь должен… — проворчал Димгалабзу. Он повернулся к Нингаль. — Дочь моя, почему ты согласилась спрятать эту вещь, чем бы она ни была, в нашем доме? И почему ты мне не рассказала?
— А как бы я тебе рассказала, если ты в это время воевал, отец? — Нингаль выглядела, как образец послушания и невинности, если не считать озорного блеска в глазах. — А потом не зря ведь говорят, что если женщина покидает дом своего отца, она обязана во всем повиноваться мужу. Шарур почти мой муж, вот я и послушалась его в твое отсутствие. Он же не просил у меня ничего такого!
— А мать? Почему у матери не спросила? — настаивал кузнец.
— Ну, отец, Шарур же просил меня никому не говорить. Как же я могла его ослушаться? — Нингаль говорила, как примерная невеста. — Если бы я его не послушалась, это же было бы против правил!
— Ладно, ладно, ты еще не жена ему, — недовольно остановил ее Димгалабзу. — Ты пока живешь в моем доме, вот когда перейдешь в дом Эрешгуна… — он пробормотал что-то неразборчивое. — Оставим это. Можно долго спорить, но толку не будет. И так уже вон что творится в моем собственном доме!
— Думаю, что как только мы поженимся, все опять придет в порядок, — решил успокоить будущего тестя Шарур. — Все станет мягким, как глина, гладким, как каменное масло.
Теперь уже расхохотались все. Только Шарур и Нингаль стояли с недоумевающим видом.
— Оставим это, — Димгалабзу все еще похрюкивал от смеха. Он повернулся к дочери. — Значит, ты послушалась этого парня? Не удивительно. Слова у него мягкие, как глина, и гладкие, как каменное масло.
— Не смейся над ним, отец! — робко попросила Нингаль.
— А зачем еще нужен молодой парень, если не для насмешек? — Прежде чем Нингаль успела ответить, он поднял руку предостерегающим жестом, останавливая ее. — Посмеялись и хватит. Значит, ты сделала, как он велел, и спрятала эту… вещь? Ну так пойди, найди ее и верни ему, чтобы он забрал ее отсюда, и мы все дружно забудем, что она когда-то была здесь.
— Конечно, отец. — Нингаль взяла скамью и отнесла его к стене, на которой висело несколько полок. До самой высокой не доставал никто в доме, так что приходилось пользоваться скамейкой. Вот на этой полке, в глубине, и стояла чашка Алашкурри. Нингаль достала ее, далеко вытянув руку, и принесла.
— Ну-ка, покажи, — прогудел кузнец. Нингаль взглядом спросила разрешения у Шарура, и после его кивка передала чашку отцу. Кузнец осмотрел ее и вернул дочери. — Я-то думал, на ней полно золота и серебра, и еще камешков драгоценных, а тут… Из-за чего столько суеты? Какая-то чашка из чужих земель из обычной глины… Дешевка!