— Но между нашими городами нет вражды! — воскликнул Шарур.
— Нет. Но ты из Гибила, а значит, враждуешь с богами Алашкурру. Кстати, воюешь ли ты с другими Кудурру?
— Нет, — решительно отвечал Шарур. — Тысячу раз, нет. Просто мой бог — Энгибил. Я и весь Гибил поклоняемся ему.
— Но он не правит вами, — сказал Рамсайс, и Шарур ничего не ответил. — Вот в этом и суть. Вот поэтому боги моей земли тебя опасаются и не позволяют торговать с тобой. Они не хотят, чтобы люди Алашкурру стали такими, как гибильцы.
— Это я понимаю, могучий ванак, но говорю тебе — этот страх напрасен, — сказал Шарур. — Я поклоняюсь своему богу. Я боюсь своего бога. — Так оно и было на самом деле, Шарур не решился бы обманывать местного правителя. Торговец продолжал: — И я вовсе не хочу соблазнять вас, да еще к тому же неизвестно чем.
— Молчи! — прикрикнул Рамсайс, — я тебя не слышу. — В доказательство своих намерений он заткнул себе уши указательными пальцами, так что стал похож на трехлетнего ребенка, отказывающегося слушать то, что ему говорит отец.
Ну и что теперь, возвращаться в Туванас? Хуззияс все еще не избавился от желания торговать с Шаруром, и размышлял о том, как бы обойти волю богов. Он бы и рад ослушаться, но боги принуждали к повиновению. Перевес был на их стороне. Шарур не надеялся выиграть в Туванасе, даже если Хуззияса сменит кто-то другой. Хуззияс страстно желал стать лугалом, или как там Алашкуррут назовет человека, который будет править сам по себе. И все-таки Шарур пока не сдавался. Он попытается снова. Глядишь, рано или поздно ему повезет.
Рамсайс, с точки зрения Шарура, отличался от правителя Туванаса. Он тоже слыл грубым и сильным человеком, стремящимся заполучить оружие, привезенное из Гибила, но в отличие от Хуззияса, он не хотел рисковать, бросая вызов богам или пытаясь их обмануть. Либо он искренне придерживался установленного предками порядка, либо просто боялся изменить его.
Шарур поднял руку. Рамсайс на всякий случай спросил:
— Ты собираешься говорить о чем-нибудь другом? — Шарур кивнул. Ванак Залпуваса все еще держал пальцы в ушах. Но заметив кивок Шарура, достал пальцы из ушей и вытер их о свою тунику. — Ладно, Шарур, сын Эрешгуна, поговорим еще о чем-нибудь.
— С вашего позволения, могучий ванак, я хотел бы поговорить с вашими богами. — Шарур не очень-то рассчитывал на подобный разговор. В Залпувасе жили те же боги, что и в Туванасе. Но Тарсий говорил здесь не так громко; этим местом правила богиня Фасильяр. Если бы меж богами Алашкурру существовали распри, как между горцами, как между богами Кудурру, возможно, Шарур нашел бы здесь союзников.
Взгляд Рамсайса стал отсутствующим, как будто он выслушивал кого-то. Впрочем, именно этим он и занимался. Он повторил слова Хуззияса из Туванаса:
— Они тебя услышат. — Но, как и Хуззияс, добавил: — Только они не будут тебя слушать.
Но если Хуззияс говорил это от своего имени, то Рамсайс больше походил на человека, говорящего словами божества. Плохое предзнаменование. Вообще с тех пор, как они покинули Гибил, хороших предзнаменований им что-то не попадалось. Шарур успел соскучиться по ним.
Если бы богам случилось выдерживать осаду в своем храме в Залпувасе, они продержались бы дольше, чем их сотоварищи в Туванасе. Входя в огромное каменное строение, Шарур чувствовал себя не более чем насекомым. Вес каменной кладки и таящаяся в ней сила вызывали безотчетное желание сжаться в комок, растечься по каменному полу, настолько сила богов Алашкурру превышала любые возможности человека.
Фасильяр, богиню деторождения Алашкурри, принято было изображать беременной. На взгляд Шарура статуя богини выглядела очень основательной, но крайне неуклюжей работой; возможно, чувствовалась рука того же каменотеса, который создавал образ Тарсия в Туванасе. Богиня Ниншубур, ведавшая новыми идеями в Кудурру, здесь и не ночевала. Судя по виду Фасильяр, боги Алашкурри терпеть не могли новых идей.
Рамсайс распростерся на полу перед изваянием Фасильяр. Шарур отвесил очень низкий поклон. Он уважал богов гор Алашкурру (точнее, он уважал силу богов гор Алашкурру), но ведь это не его боги.
Богиня рекла:
— Кого ты привел ко мне, Рамсайс, сын Радаса? И зачем ты его привел? — Шаруру показалось, или последний вопрос действительно таил в себе зловещий подтекст?