Шарур задрал одну бровь и натужно улыбнулся.
— Я вернулся с гор Алашкурру. Вернулся в Гибил. Разве это не удача?
Стражник у ворот рассмеялся.
— Ты прав, сын главного торговца. Ни медь, ни серебро, ни золото не выгонят меня в эти чудные места. Зачем? Я ведь живу в лучшем городе Кудурру, и, сдается мне, в лучшем городе во всем мире. — Он отошел в сторону, открывая путь. — Впрочем, тебе не до моей болтовни. — Голос его поднялся до крика: — Войди в Гибил, город великого бога Энгибила, Шарур, сын Эрешгуна, ты и все твои товарищи!
Шарур предпочел бы войти в город по-тихому и как-нибудь незаметно добраться до дома на улице Кузнецов. Но ему не везло. Он не получил того, что хотел, в этом проклятом путешествии, и заранее знал, что незамеченным ему войти не дадут.
Люди Зуаба прославились по всей земле Междуречья своими проворными пальцами, а вот люди Гибила славились своим проворным умом. Сейчас они жужжали вокруг каравана, как мухи вокруг мясной лавки, приветствуя Шарура, знакомых погонщиков ослов и охранников, то и дело выкрикивая вопросы:
— Прибыль! Получили прибыль?
— Сколько выручили?
— Сколько меди привезли?
— А из красного дерева есть что-нибудь? Ну, такого, с запахом?
— Драгоценности есть, сын главного торговца?
— Стены Алашкуррута и правда десяти футов в высоту?
— На тебя падала с неба замерзшая вода?
Вопросы сыпались со всех сторон. Караванщики отмалчивались, об этом их особо просил Шарур. Жители Гибила повсеместно были известны, как отменные болтуны, но на этот раз Шарур, погонщики ослов, охрана как будто вознамерились опровергнуть эту репутацию. Немало тому способствовал пункт договора, гласивший, что последнюю часть заработка все должны были получить в доме Шарура.
Те, кто поумнее, сразу предположили, что молчание караванщиков говорит о том, что успех едва ли им сопутствовал. Это была правда. Однако Шарур не подавал виду. Другие решили, что молчание означает прямо противоположное: видно, предприятие оказалось настолько успешным, что об этом не стоит говорить раньше времени. Они были неправы, но Шарур и тут глазом не повел. Между пессимистами и оптимистами тут же разгорелись споры, и народ отвлекся от каравана.
Не все в Гибиле кричали, пытаясь выяснить, сколько богатств принес караван. Одна из самых модных куртизанок Гибила просто стянула с себя полупрозрачную тунику и встала посередь улицы во всем великолепии своей наготы, словно говоря: «Ну? Если у кого из вас хватит денег, то вот она я». Но Шарур и его люди только тоскливо взглянули на нее и прошли дальше.
Слухи об их возвращении неслись по городу, опережая караван. К тому времени, как они добрались до улицы Кузнецов, рабочие в кузницах побросали свои занятия и вышли на улицу. Сквозь пятна копоти на их обнаженных торсах отчетливо выступали полосы пота. Они задавали те же вопросы, но ответы для них были куда важнее, чем для праздных зевак.
Здесь Шарур не стал отмалчиваться, но отвечал столь велеречиво, что без труда заставил кузнецов поверить, будто рассказал им гораздо больше, чем на самом деле, и ответы его не казались слушателям слишком пессимистичными. Но тут из кузницы Димгалабзу вышла Нингаль и окликнула его:
— Ты принес выкуп, Шарур?
— Я... — Шарур поднял глаза к небу, — видишь ли, надо подбить счета, чтобы посмотреть, сколько там набралось, — ответил он. Он очень хотел, чтобы Нингаль улыбнулась, и сумел заставить девушку весело кивнуть ему:
— Надеюсь, так и будет. — Улыбка оказалась настолько хороша, что Шарур не мог не улыбнуться в ответ.
— Я тоже на это надеюсь, — пробормотал он, глядя, как Нингаль возвращается в дом.
— Если это твоя невеста, — Хархару толкнул Шарура в бок, — тебе здорово повезло, сын главного торговца.
— Да, — кивнул Шарур, стараясь, чтобы его голос звучал не слишком глухо. Он был рад, что к нему обратился хозяин ослов, а не Мушезиб. Начальник стражи мог бы сказать то же самое, но в такой грубой форме, что Шаруру обязательно захотелось бы его стукнуть, а это, учитывая разницу в весе и навыках, вряд ли привело бы к положительным результатам. Вот если бы караван преуспел, он спокойно отнесся бы к любому подтруниванию. А теперь, без выкупа, он наверняка ответил бы грубостью. Поразмыслив, он решил сдерживаться и впредь.
Наконец ослы подошли к его дому. Перед ним на узкой грязной улице стояли отец и брат Тупшарру. Эрешгун обнял сына со словами: