Я поглядел на эту чисто рязанскую морду: круглую, со светлыми волосами, носом-картошкой, и усмехнулся.
— Ты извини, но на Николаса ты никак не тянешь. На Колянстоуна еще хоть как-то. Я Миша, будем знакомы. Руку жать не стану, у рубежников же вроде как не принято.
— Молодец, смешной, подколол, — одобрил Колянстоун.
— Лучше скажи, как докатился до жизни такой.
— Да не знаю, Миша. Проснулся в один день, а голова как в том анекдоте — в тумбочке. Точнее, на кровати, а всего остального нет. Я уж и искал, как мог, спрашивал — никто не знает. По-видимому, кто-то сильный на меня обиделся, вот и наколдовал. Понять не могу, кто.
— Действительно, ты вроде за языком следишь, лишнего не говоришь, — хмыкнул я.
— Ой, а чего, в себе держать? Короче, не нашел тело, так и начал жить без него. Сначала трудно было, а потом к другим рубежникам прибился. Они даже обрадовались — хист у меня особенный, он никуда не делся. А со временем как-то сникли, устали от меня. Вот я и пошел, как легкомысленная баба, по рукам. А в оконцовке, сам понимаешь, х…
Тут он запнулся, встретившись со мной взглядом, потому матерное слово проглотил.
— … в марганцовке. Вот и прибился к самочинцам. У них даже жить было интересно, только сами они нудные. Дольше остальных меня при себе держали. А потом вроде как подарили воеводе. Хотя как подарили, избавились. И даже не прошлому, а позапрошлому. Так я при местных управителях и задержался. Типа служки…
— Получается, что где-то лежит твое тело, раз сам ты живой, просто из-за магии твоя голова отделена от него?
— Ага, вот умора да? Я после всего этого жрать, понятно дело, стал меньше, но все равно же где-то гажу. Опять же, от старости умереть мне в ближайшее время не грозит, болезни стороной обходят. Но я всем говорю, что не рубежник, а артефакт. Типа проклятый и все такое.
— Это еще зачем?
— Я хоть и тверской, вроде как под защитой, но рубежник. Убьешь меня, сразу хиста хапнешь. А артефакт — это еще разобраться надо, как он работает.
— А мне, выходит, веришь.
— Меня тебе воеводша отрядила. Значит, доверяет. Да и видно, что ты не такой человек, у меня глаз наметанный. Поэтому будем вместе куковать.
— Дела, — протянул я.
— Согласен. Дела как в сказке — ни женских прелестей, ни ласки.
Хотя при всей болтливости этому Колянстоуну нельзя было отказать в логике. История с артефактом действительно выглядела некоторой перестраховкой. Лучше держать при себе такую зачарованную херню, чем убить. А судя по тому, как и что молола языком головешка, в определенный период жизни такое желание появлялось.
— Ладно, говорун, давай тебя покормим, — снял я с плиты горячую кастрюлю, в которую предварительно вывалил тушенку.
— Мне оставьте! — испуганно крикнул из коридора жиртрест. Какая у него удивительная способность все слышать, когда дело касается еды.
— Миша, мать твою перемать, горячо же. Подуй!
В этот момент я всерьез подумал, что Анна мне за что-то мстит. Ну не могла она просто так подарить вот эту хреновину без рук. Практически тамагочи, с той лишь разницей, что не гадит, хоть на этом спасибо. Зато болтает даже когда ест.
— Так я смотрю, что ты мужик неплохой. Надеюсь, что не ссышься и не глухой, — хохотнул Колянстоун, довольный своей шуткой. — Может, еще подружимся.
— Это вряд ли, — честно ответил я.
— Да ты не лезь в бутылку, я тоже бываю полезный. Я же не сказал, какой у меня хист, точнее ведунская способность.
— Что за способность?
— О, да ты совсем зеленый. За каждый пятый рубец ты получаешь способность. Вроде как дивиденды за твою добрую службу хисту. Вот я способен распознать любую нечисть, с которой человек воздействовал, стоит его коснуться. А иногда могу подобное с предметом делать. Ну, точнее, раньше касался, сейчас надо, чтобы меня человек в руки взял. Ты вот, к примеру, кроме жиртреста никого не трогал. А это зря, у нас на дальних озерах такие русалки — сиськи что астраханские арбузы…
— Ты можешь помолчать?
— Могу, только зачем? Язык дан, чтобы говорить, я и говорю. Мне вот всегда есть что сказать. Вот, к примеру…
Ну и так далее. Мне по наивности думалось, что головешка после еды немного осоловеет, заснет… Куда там! Казалось, что у Колянстоуна открылось второе дыхание. Даже пришедший жиртрест, который торопливо подъедал гречневую кашу с тушенкой, глядел на болтуна с явным неодобрением. А ведь когда брюхач кушал, он вообще был максимально расслаблен и как никогда близок к нирване.
Я вот уже с ног валился, а Колянстоун, казалось, только входил в раж. Поэтому я на мгновение представил, что Женевской конвенции и всеобщего гуманизма не существует.