И потом все закончилось. Будто в фильме резко поменяли картинку, без всякого подготовительного монтажного кадра. Раненый лежал рядом с самым спокойным выражением лица, а у меня внутри напротив, творилось что-то странное. Все тело зудело, кололо тысячами иголок, да еще грудь жгло будто от глубокого пореза. Я коснулся области сердца и с удивлением нащупал шрам. Так, что это за дела?
— Отмучился Кондрат, — сказал беззубый, все еще трогая десну. — Вот забавно, сколько бы рубцов у тебя ни было: мало, много, а конец всегда плохой. Говорят, то наша плата за силу.
— Ты чего несешь? — спросил я.
— Извиняй, вперед забежал. Давай знакомиться, я Владимир Петрович Горюнов, по прозвищу Шига. Дружить, наверное, не будем, но общаться…
Я не дослушал. С размаху ударил его справа. Не знаю, что на меня нашло. Нет, оно понятно, что нервишки пошаливали, но даже в таком состоянии я старался рассуждать спокойно и не бросаться с головой в омут. А тут, просто сделал… что хотел. Будто внутри меня плескалось неисчисляемое количество силы, которая только и ждала, когда можно будет выплеснуться.
И случилось страшное. Именно то, чего я всегда боялся, когда дело начинало пахнуть внезапной дракой. Удар оказался не просто сильным, а каким-то фантастическим, как в индийских блокбастерах. Беззубого смело с места, отнесло метров на семь, а после протащило по стылой земле.
А тот… взял и поднялся. Словно ничего и не было. Разве что пощупал челюсть и вытащил изо рта окровавленный жевательный зуб.
— Ты чего, издеваешься?
Дослушивать я не стал. Нервы пятидесятилетнего мужика, который на своем веку видел многое: и самых тяжелых «насильников», и вспухших утопленников, и синих «подснежников», сдали окончательно. Я шагнул в сторону и ноги сами понесли меня прочь.
Куда я бежал? Вот это вообще хороший вопрос. В голове происходили какие-то удивительные метаморфозы, которые мне очень не нравились. Я любил, когда в жизни все упорядоченно, структурировано, понятно. Происходящее сейчас было ровно обратным.
Мелькали мимо сначала деревья, потом дома, какие-то люди (впрочем, ко мне совершенно равнодушные). Зрение не успевало фокусироваться на слишком резко мелькающих картинках.
Но суть в том, что я бежал. Так быстро, как не бегал, наверное, и в двадцать лет. Грудь жгло все больше, тело горело адским пламенем, а силы… странным образом стали оставлять меня. Пока в какой-то момент сознание попросту не померкло.
Глава 2
Когда ты молодой и просыпаешься в непонятном месте, то это может вызвать разве что легкое недоумение. Когда подобное случается в зрелом возрасте, то наводит на ряд размышлений. Самое поверхностное из них — а не мудак ли ты часом, раз так напился вчера? Из тех, что повесомее: «Поздравляю, Михаил Евгеньевич, вот ты и познакомился с прекрасным немцем по фамилии Альцгеймер».
Странно то, что в полной мере я не мог отнести себя ни к одной из категорий. Я был трезв, помнил все, что произошло вчера, и вообще чувствовал себя прекрасно, словно спал не на асфальте возле мусорки, а на ортопедическом матрасе из рекламы про лучшую жизнь.
Более того, даже сны остались в памяти — какие-то красочные, объемные, но не менее странные. В них хромающая старуха долго и неторопливо омывала меня холодной водой. Вот я прям уверен, что вода была холодная. И омывала она меня, как покойника.
Я тряхнул головой, стараясь прийти в себя, хотя сделать это было непросто. После всего произошедшего реальность категорически отказывалась возвращаться в привычное русло. Конечно, есть вероятность, что это все бред и я, ну не знаю, упал, когда шел от Кирпича, и ударился головой. Или один из охранников Викторыча приложил меня. Я коснулся груди и нащупал новый шрам сантиметров в десять, тянущийся наискосок в районе сердца. Даже ущипнул себя. Больно, значит, не сплю.
А вот что странно — не болело все остальное. Ни многострадальное колено, ни множество старых шрамов, которыми была покрыта моя потрепанная «шкура». Ни даже поясница. Кто прожил больше пятидесяти, понимает: боль — это синоним жизни. Она сопровождает тебя с самого утра, пусть и слабыми отголосками. А теперь кроме странного рубца на груди все прочие неприятные ощущения ушли. Не скажу, что это было плохо, но точно непривычно.
Еще один интересный момент — это сам сон. Последние несколько лет я мучался бессонницей. Если за сутки подремать часов пять — это считалось истинной удачей. А сейчас я просто продрых всю ночь даже ни разу не проснувшись…