Однако сейчас пришло нечто, чего опасались и могучие обладатели хиста. Тот, кому дали прозвище Зверь. Существо, которое видели воочию лишь перед смертью в облике молниеносной тени. Нечто настолько ужасающее, что даже сами рубежники стали понимать, что ныне у ночи новый хозяин.
Оттого худая фигура на пронизывающем весеннем ветру смотрелась чужеродной в этом еще голом, не нашедшим себе зеленое одеяние, лесу. Только бесстрашный человек, знающий все, что сейчас происходило в округе, отважился бы выбраться сюда. Или тот, кто ведал еще больше.
Рубежник оказался здесь явно не случайно. Он твердо знал, что делает, пусть сначала и воровато оглянулся, словно опасаясь быть замеченным. А уже после торопливо начертил на земле символы защитного круга, установив в нужных местах камни и напитав их кровью. Затем, чуть поколебавшись, выставил раненую руку за защитный круг, со страхом глядя на рубиновые капли, падающие на стылую твердую почву.
Обряд был древний, позабытый для большинства рубежников, однако действенный. Старые слова несли не меньшую силу, чем нынешние заклинания, даже если их никто не произносил. Выверенные движения действовали так же безотказно, даже если их многие века никто не видел. Рубежник знал, что все сработает, потому что уже совершал подобное.
И когда он услышал тяжелую поступь шагов, то отдернул конечность, теперь полностью оказавшись в защитном круге. Сколько раз он вызывал своего «слугу», но каждый раз дрожал, будто рядовой ивашка, впервые применивший заклинание. Вот и сейчас все его естество трепетало, а сердце учащенно билось, не в силах совладать с взвинченными нервами.
В той книге, где он вычитал про тварь, говорилось, что никоим образом нельзя показывать страх. Вызываемые существа являлись практически безмозглыми, способными лишь провести какое-то простое логическое умозаключение, оттого жили одними инстинктами. И остро реагировали на страх.
Вот только легко сказать — попробуй не бояться. Наверное, все это писали какие-нибудь страшные умники, которые не бродили по ночному лесу, не надеялись, что камни и немного хиста защитят их от чудовищного порождения извращенного промысла, и не пытались управлять им.
Огромное туловище неторопливо показалось среди ветвей, освещаемое серебристым месяцем. Зверь медленно шел, переступая с лапы на лапу — уродливый и могущественный, вскормленный своими жертвами. На мгновение даже показалось, что кадавр попросту не заметит защитных линий и камней. И сожрет своего создателя, не оставив никаких следов, словно того никогда не существовало. Это было самое главное опасение рубежника, от которого ему не удавалось избавиться.
Он уже ни раз пожалел о своем поступке — слишком сильной оказалась запрещенная магия, сокрытая на страницах книги, слишком слабыми и ненадежными стали печати защиты, развеявшись почти сразу же, когда тварь подняла голову. Тогда ему удалось подавить ее своей волей, но сколько времени с тех пор прошло. Сколько хиста, плоти и крови впитало в себя мерзкое создание. Защитный круг теперь единственное, что могло спасти рубежника. Не будь его… все закончилось бы быстро.
Он не раз размышлял на щекотливую тему — что делать, когда цель будет достигнута? Когда его неприятель окажется устранен, как избавиться от чудовищного кадавра? В той книге было заклинание развеивания, которое даже удалось переписать, прежде чем нагрянул новый воевода. Вот только у рубежника имелись определенные опасения на сей счет. Хватит ли ему сил? Совладает ли заклинание с чересчур возвысившейся тварью? Ведь в книге писалось, что развеивание должно пройти через три седмицы после создания, а минуло намного больше времени.
Каждую ночь он засыпал с мириадами тревожных мыслей, сминая мокрую от пота подушку и бессонно глядя в темный потолок. И наконец пришел к тому, что уж будь как будет. Он забрел так далеко, что теперь попросту поздно отступать. Да и особо некуда. Либо он добьется цели и встанет над всем Ржевом и окрестностями, а уже после постарается уничтожить Зверя, либо гори оно все синим пламенем. Иными словами, зачем нужен мир, если в нем не будет его?
— Иди сюда, иди… — не узнавая собственного голоса, подзывал он кадавра.
Тварь подобралась к грани защитного круга, едва ли не касаясь невидимой преграды своей уродливой шипастой мордой. Пасть оказалась чуть приоткрыта из-за слишком громадных клыков, и из нее тянуло смрадом, затхлостью и разложением. Пустые глаза, в которых пусть и плясало мрачно-зеленое тусклое пламя, оставались безжизненными, лишенными смысла. Вся цель поддержания подобия жизни в этой громадине была простой и незамысловатой — только напитываться промыслом и подчиняться хозяину. Хотя по поводу последнего у рубежника имелись определенные сомнения.