Или просто извиниться?
Кёниг обратил внимание на внешний вид Хофманн. Раньше он видел на ней безразмерное дырявое пальто, кучерявое гнездо на голове, большие глаза и уши в разные стороны.
Сейчас он видел своё большое брендовое зимнее пальто, которое порвал, когда перелазил через забор во время одного из побегов. Его подарила Хофманн на свои накопленные деньги. Она откладывала их полгода, отказывая себе в любимой еде и развлечениях, но в итоге сильно ошиблась с размером, не сумев выпытать у Уотана информацию. Когда Кёниг предложил выкинуть уже дырявую вещь, Лени насупилась и серьёзно обиделась, заявив, что теперь она сама будет в нём ходить.
Кудрявые локоны, живущие своей жизнью. Лени не любила свои волосы. После душа она сразу заваливалась в кровать с мокрой головой, а на утро просыпалась как одуванчик, и сделать какую-то прическу было на грани невозможного.
Глаза были настоящим болотом. И не столько из-за цвета, сколько из-за своего чарующего свойства утягивать в себя внимание Уотана. Особенно ярко это проявлялось после секса, в ночной полутьме, когда из-за тени так отчётливо видно дрожащие и такие невероятно длинные ресницы.
А уши просто были самым прекрасным целовательным объектом, из-за дотрагивания до которых у Лени шли табуны мурашек, а сама она сильно злилась. Наверное, потому что Уотан всегда вспоминал про эту слабость тогда, когда Лени держала в руках оружие.
Кёниг тряхнул головой. Кажется, он замечтался. Всё же подходить было страшно, шаг за шагом приближалась минута долгожданной встречи. Вспомнились те глупые письма, которые он писал Хофманн, когда ничего не помнил. Кёнигу оставалось только догадываться, как же было больно Лени от предложения подружиться. Вот же вздор…
Уотан сглотнул, тихо останавливаясь рядом с Хофманн и, так же как она, посмотрел на набережную напротив магазинчика. В народе ее часто называли набережной самоубийц, потому что романтичных натур, которых было слишком много на один Берлин, очень притягивала инициатива покончить с жизнью около цветочного. В этом был какой-то символизм, если эти люди уходили от несчастной любви. Возможно, они просто хотели закончить страдания там, где их начали.
Именно тут он встретил выбрасывающую сабли Лени три месяца назад. Но почему здесь, на набережной самоубийц? Неужели хотела умереть от ошибок Кёнига?
— Почему? — голос предательски подрагивал.
— Что? — ровным голосом спросила Хофманн, не двигаясь. А у Уотана уже пропали все вопросы. Он сам вспомнил, как заказывал ей те самые дорогие сабли и мечи, узнав, что Лени всегда мечтала стать факиром. Как был счастлив, даря их ей и видя неподдельную радость от исполненной детской мечты. Должно быть, Лени выкидывала их потому, что прощалась со своей любовью…
Хофманн, не поворачивая голову в его сторону, протянула одну единственную маленькую розу — эустому. Она помнила его большую любовь к этим цветам.
Кёниг шмыгнул носом, зажмурил глаза и совсем невесомо обнял Лени, нежно придвигая его к себе, как самое ценное сокровище. Было очень страшно. Хофманн никак не реагировала, несмотря на то, что наверняка чувствовала сильное сердцебиение Уотана. От её бездействия хотелось исчезнуть — не меньше. А вдруг, всё то, что он вспомнил — ложь, очередной обман от мозга?
Лени заскулила, резко и неожиданно прижала Уотана к себе настолько сильно, насколько могла себе позволить, кажется, вкладывая в эти объятия всю свою боль.
— Прости меня, прости, прости, — как в бреду зашептала Хофманн на ухо, а Кёниг ничего не понимал. За что она извиняется? Разве это не должен делать Уотан?
Ребра уже сводило от давления, но отходить не хотелось — слишком долго они не могли даже дотронуться друг до друга.
— Я не должна была бросать тебя, прости, — продолжала как на исповеди Лени, и Уотан не смел её перебивать. Казалось, это делать было неправильно, слова были слишком личными, — Мне стало так обидно, когда ты подошёл в тот раз к Лиафвину, ведь я очень долго молила тебя не делать этого. Помнишь? Я всю неделю тебе объясняла, как удобно мне будет прикрываться им, его ненормальной любовью ко мне, — шептала она, почти задыхаясь. Теперь Кёниг слышал, как громко ухало чужое сердце, так интимно близко находящееся к его собственному.
Он смутно вспоминал то, о чем говорила Хофманн. Действительно, тот парень Лиафвин был настоящей любовной прилипалой, которой Лени решила воспользоваться. По её плану, она — живая подушка безопасности. Так, если вдруг кто-то начал бы дело об убитой семье Кёнигов, и они каким-то образом вышли бы на Хофманн, Лиафвин мог бы из великой любви оправдать её, уверив всех, что она целый месяц не отходил от него ни на шаг, а о существовании Кёнигов даже не слышал. Единственное, что не учла Хофманн — оповестить о таком плане самого парня. Он хоть и был совсем не глупой, но надежд на девушку не терял.