— Ты как будто просто закрыл глаза на мои слова и просьбы, легко взяв и начав разговор с ним, прямо на моём первом выступлении, — Уотану захотелось плакать. Он сжал губы в тонкую полоску. Тот раз, когда он без памяти заговорил с Лиафвином, был для Хофманн первым опытом в роли факира вопреки словам парня, — А потом Рих мне сказал, что с тобой что-то не так. Я и сама это поняла, когда ты в десятый раз не пришел на наше место, не написал письмо и даже не забежал на минутку в казино к Генриху. Я… Мы подумали, что ты нас использовал для убийства нелюбимой семьи…
Кёнигу хотелось провалиться сквозь землю. Пробелы в памяти сильно подпортили не только его жизнь. Он и подумать не мог, что всё настолько серьезно.
Он откачнулся назад, заключив лицо Лени в ладони. Красные глаза, слезы, сопли. Пожалуй, ей пришлось в разы хуже, чем самому Уотану.
— Ты разговаривал с нами, как с незнакомцами, начал дружить с булле, ведущим наше дело. И я назло тебе согласилась на предложение руки и сердца Лиафа, — она смотрела в пол, боясь увидеть реакцию Кёнига. Уотану же как будто с размаху ударили в сердце.
Лени выходит замуж за Лиафвина.
Происходящее было настолько до абсурдности сумбурным, что Кёниг даже не понимал, что ему нужно делать. Плакать? Смеяться? Злиться? Ругаться? Кричать? Бить? Оскорблять? Целовать.
— А сегодня ночью Энгель сказал, что ты, кажется, потерял и память, и рассудок. Und ich… habe es einfach vermasselt…(А я… просто облажалась…)
Уотан без вопросов поцеловал её, зарываясь пальцами в непослушные кудри. Поцелуй был как глоток воздуха впервые за целое тысячелетие. Им хотелось показать и свою боль, и отчаяние, и страсть, и всё еще живущую любовь, и, теперь уже, лёгкую обиду. Хофманн отвечала с тем же рвением и как будто с теми же мотивами. И поцелуем получилось сказать даже больше, чем словами, которые только сделали больно.
— ПММЛ, — прошептала Лени на выдохе, только оторвавшись от чужих губ.
— Чего? — переспросил Уотан, часто дыша. Ему показалось, что он не расслышал слово, которое сказала Хофманн.
— Прости меня, моя любовь. ПММЛ, — уточнила.
Уотан засмеялся, уткнувшись лбом в висок Лени. Мгновение казалось ему таким невинным и беззаботным, словно они всю жизнь стояли тут и целовались, и не было вокруг никаких проблем. Не было послевоенного мира, не было нищеты, не было убийств, не было трёх месяцев, когда Кёниг ходил без памяти, не было предложения Лиафвина.
Всё будет. Потом. Не сейчас. Чуть позже они обязательно всё обсудят, возможно погрустят, удивятся, зададутся новыми проблемами.
— Давай сбежим отсюда, из Берлина? Не хочу ни за кого выходить замуж, только тебя целовать хочу.
И Уотан рискует. Соглашается. Ему никогда не нравились эти фразочки из тошнотворных женских романов, потому что не верил в чудо и всеобъемлющую любовь. Но настал тот час, когда он уверенно может сказать — с Хофманн хоть на край земли.
У их ног так и осталась лежать одинокая эустома.
*** — Так приятно сюда возвращаться, — дружелюбно протянул Рихтер, заходя в подвал за Лени. Уотан сидел на столе, закинув ногу на ногу, — Наконец-то типичная поза Кёнига вернулась! — воскликнул он.
После встречи Хофманн попросила немного подождать Уотана, потому что в Германии оставалось одно незаконченное дело. Что именно в него входило — Кёниг не стал выпытывать. Лени он полностью доверял, тем более в профессиональной сфере. Тем более, что зачастую её направлял на задания Рихтер.
Место для собрания решено было назначить в подвале, чтобы не нарушать традиции. Дело в том, что там же они выстраивали план по убийству Кёнигов, с которого началось сотрудничество Уотана с Генрихом и Лени. Раньше Кёниг действительно приходил первее всех и, чтобы показать своё недовольство из-за ожидания, садился на стол прямо напротив входа, выражая всей своей физиономией скуку. Неудивительно, что Рихтер подметил эту деталь.
— Ну вот, всё как в старые-добрые, — сказал Генрих, садясь на стул и смотря на неловкие объятия Уотана с Лени. Что-то до сих пор мешало Кёнигу вести себя открыто. Последствия потери памяти ещё предстояло убрать и наверстать потерянное время, — Уот, нам жаль, что так произошло, и что мы не сразу заметили странности в твоём поведении.
Уотан махнул рукой: — Я понимаю, Лени уже всё рассказала, — он встал и отпустил голову, — Я не виню вас… Только себя.
Он думал, что произошедшее — его ошибка, и ее последствия только ему расхлёбывать. Кёниг не понимал, почему Рих с Хофманн бесконечно извинялись, ведь на их месте он сделал бы тоже самое. Он, как опытный правительственный агент, должен был сам догадаться, что что-то происходило неладное, а не идти на поводу у эмоций.