Послевоенная Германия кричала. Молила о помощи. Желала найти свой курс. Но не могла. Должно пройти ещё много времени, чтобы она точно определилась со своей политикой и ценностями, любовью и обязательствами.
Берлин у Кёнига был с запахом отчаяния, боли и безысходности. Кошмар, который ему пришлось пережить, будучи без памяти, он бы не пожелал никому. И много было стёрто позднее из воспоминаний — специально или за ненадобностью. И много было не рассказано — отчаянно или нечаянно.
Уотан аккуратно намотал на палец одну золотистую кудряшку Хофманн, на которой прыгали закатные лучики. Нет. Он уезжал из Берлина, уезжал в новую жизнь и ему было не жаль.
Es tut ihm nicht leid (Ему не жаль)
Эпилог. Чтобы вновь ошибиться не смог
Ежедневный ритуал сегодня не был из ряду вон выходящим. В шесть утра солнышко уже всходило над горизонтом, запуская свои лучи на типичную советскую кухню. Громко гудел низкий холодильник, покрашенные в медно-рыжий половицы скрипели под ногами на всю квартиру, надоедливая черная муха мельтешила перед глазами.
Уотан, хромая и шелестя упаковками из-под таблеток, подошёл к столешнице с графином воды. Жизнь не щадила шестидесяти двухлетнего старика, здоровье уже начинало сдавать. Кёниг задумчиво посмотрел на горстку таблеток в трясущейся морщинистой руке. Иногда в голову залетала шальная мысль: «А может ну его? Чего пытаться жизнь химией продлить, если суждено сегодня помереть?» Конечно, этим днём он по итогу не умирал, но ведь и не рисковал, продолжая пить препараты, выписанные десятками врачей.
Восьмидесятые годы в СССР радовали стабильностью. Страна работала как по будильнику, строго соответствуя заданному курсу. Люди трудились на заводах, жили в квартирах, выданных на работе, знали, что завтра будет еда и вода. Уотан почти забыл жизнь в Германии, но он точно помнил, как было страшно просыпаться, потому что не знал, что его ждёт в новом дне. Наверное, именно поэтому на лицах советских людей он видел улыбку куда чаще, чем на немцах.
Кёниг посмотрел на часы и замер. Ходунком туда-сюда мотался их деревянный маятник, сопровождаясь тихим, но достаточно надоедливым тиканьем. Лени не было дома, хотя она обещала вернуться до четырёх утра. Уотан чертыхнулся, роняя графин, и достаточно быстрым шагом, насколько мог себе позволить, направился одеваться в спальню.
Хофманн своей сфере деятельности по приезде в Ленинград не изменяла. «Криминал — это моя жизнь!», — говорила она каждый раз в ответ на отчитывания Кёнига, когда она снова приходила домой с открытой раной. Уотан просто поджимал губы и продолжал воспринимать дело своей любовницы как должное.
За двадцать лет Лени сумела собрать целую команду наемных убийц и воров Ленинграда, выдвинув их в самые авторитетные люди преступной части Союза. Кёниг её поддерживал. А как иначе? Хофманн действительно была в этой сфере с самого детства и для неё продвижение здесь приравнивалось к настоящему карьерному росту. Если это было так важно для неё, значит это автоматически становилось важным и для Уотана.
Где-то в глубине души даже сам Кёниг любил вспомнить, с чего они вместе с Рихтером начинали, и где находились сейчас. На первых порах жить в чужой стране было сложно. Им втроём пришлось начинать не то, что с чистого листа, а с младенческого. Заработать даже совсем крохотную репутацию, не зная языка, казалось просто невозможным, но они смогли, справились, начали получать мелкие заказы. Впрочем, очень скоро от них ушел Генрих, объяснив это тем, что это занятие считает небезопасным для жизни его детей. Сильно позже от криминала отказался и Уотан, желая жить в спокойном темпе.
Кёниг накинул на плечи коричневое пальто, выходя на улицу. Как повезло, что этой ночью Лени со своей бандой орудовали в их районе, и долго бы искать пропавших не пришлось.
Уотан видел Ленинград солнышком на небе. Он ярко светился после хмурого Берлина, в нем кипела жизнь. Продавщицы в магазинах ласково называли его «немчик», малышня любила выпытывать информацию о войне, когда он отдыхал на лавочке у детской площадки, Лени любила целовать по приходе домой поздно ночью и не бояться.
Кёниг медленно шёл по тротуару, слегка опираясь на клюку, и старался не упустить ни малейшего движения рядом с собой. За все время жизни с Хофманн бок о бок ему ни разу не приходилось её искать — Лени всегда возвращалась ровно в то время, в которое обещала. Конечно, иногда подбитая, иногда заваливалась на порог без сознания, но приходила. В этот раз многострадальная чуйка кричала об опасности.