Дарья Промч
Мга
© Промч Д.
© Корсакова Е.М., художественное оформление
© ООО «Издательство АСТ»
Произведение является художественным вымыслом. Все описанные события, персонажи и обстоятельства созданы автором и не имеют отношения к реальным людям, фактам или организациям. Любые совпадения следует считать случайными.
Моей маме, которая верит в меня безгранично
1
Автобус, как большая бедовая лодка, скользил мимо безлюдных заправок, узких гравиек, тут и там вплывающих в широкую главную дорогу, мимо черных от темноты вокруг деревьев, тянущих, как того требует жанр, жадные руки-ветви к свету. Темнота была летняя, непроглядная, непреодолимая. Иногда фары освещали ни о чем не говорящие указатели – неуместные стайки букв, хаотично раскиданные по стальному листу, иногда выхватывали силуэты выдуманных существ – горбатых гротескных великанов, круглых рыхлых карликов, спящих грифонов. В полях гордились собственной маниакальной педантичностью белые полиэтиленовые тюки свежескошенной травы. За лесом ровным масленичным блином висела луна. Игги закрыл глаза и начал проваливаться в ватный, недружелюбный сон, из которого его моментально выдернули яркие неоновые всполохи. Фонари мелькали в голове с эпилептической планомерностью – вспышка, продых, новая вспышка. Назойливые светлячки, неутомимые стайки. Игги подумал переждать и начал было ждать, но свет никуда не девался.
Он попытался спрятаться за ветхую шторку, за ворот рубашки, за сухую ладонь, за веки. Бесполезно. Фонари продолжали танцевать в его глазах свой безумный лицедейский танец. Они плясали, как пламя на сухом березовом полене, как черти у кипящего котла. Игги ненавидел их яростно и беспомощно, так узники Гуантанамо ненавидят дознавателей – тихо, боязливо, но всем сердцем. Фонари лишали его сна с той же необъяснимой жестокостью, с которой лишают сна самых опасных преступников, худших людей на земле. Игги не выдержал и открыл глаза – не было смысла и дальше делать вид, будто неприятеля можно не замечать. Фонари щедро облили его холодным синтетическим светом. Игги вгляделся в изогнутые объемные столбы, расширяющиеся к верхушке наподобие свинушек или каких других условно съедобных грибов. Вгляделся, и пронизывающий, электрический ужас прошел через его тело тройным разрядом. На фонарях, вздернутые, словно вычисленные сопротивленцы, висели огромные черные терьеры. Их человекоподобные мешковатые тела медленно раскачивались, каждое в своем направлении, своем, только им известном ритме. Игги закричал.
Игги закричал и на этот раз в самом деле проснулся. Его болтливая тучная соседка поправила китайские однодолларовые наушники, окинула его показательно недоумевающим жабьим взглядом и демонстративно уставилась в экран вмонтированного в спинку переднего сиденья планшета. Там крутилась какая-то бесстыдно засмотренная слащавая голливудская классика. Игги понадобилось время, чтобы решиться-таки посмотреть в окно. Солнце и впрямь село, но небо оставалось еще светлым и переливчатым, как река. Сумеречный свет сгладил кричащую сочную зелень травы, и теперь по ней, голубовато-сизой, растекались тонкие ручейки подпревшего, ознобного тумана. Синий час, как говорят фотографы. Никаких фонарей и в помине за окном не было. Не было ни безлюдных заправок, ни полей с выкошенной травой. Только деревья, одинокие ребристые валуны и молочные, жиденькие реки. Шею ломило от долгих попыток пристроить куда-то тяжелую, опустевшую голову, сон не принес ровным счетом никакой бодрости. Сон вообще ничего хорошего не принес – только затекшую ногу, засунутую до упора под переднее сиденье, пыльный липкий налет на лице от мутного автобусного стекла и кошмарный сон с повешенными терьерами. У бабушки был такой – медленный, неуклюжий черный терьер Ронька. Игги катался на нем верхом, как на пони, лет до пяти, закладывал за его липкие попахивающие щеки всё, что не хотел доедать сам, и гладил его по желтоватым крупным клыкам. На самом деле Ронька был никаким не Ронькой, а самым настоящим Рональдом – в честь Рейгана. Игги, если уж совсем откровенно, тоже и близко не был Игги. Игги он стал здесь, в стране непонятных указателей, птичьего переливистого языка и кровяного резинового мяса. До этого он был самым обыкновенным Игнатом.
Игги попытался размять одеревеневшие плечи и скованную шею – кровь не хотела разливаться по телу, а если и разливалась, то разносила с собой мелкую металлическую стружку зудящей боли. Соседка снова обдала Игги смесью парного недоумения и отрезвляющего раздражения. От этого взгляда ему стало как-то совсем уж нестерпимо неуютно, и он поежился. Странно, он только сейчас обнаружил, что совершенно отвык от всех этих беспардонных реакций и скрытых нападок, среди которых рос и, что удивительно, вырос. В Буржундии – так он беспардонно переиначил название страны, безропотно принявшей его в свои холодные, мачехины объятия, – подобным образом себя никто не вел. Там было принято извиняться раньше, чем наступишь кому-то на ногу, кланяться прежде, чем узнаешь прохожего. Буржуи – так Игги переиначил людей, среди которых с переменным успехом прожил последние полгода, а точнее, сто восемьдесят четыре дня, – были тошнотворно осторожными. Игги даже подумал как-то, дожидаясь на остановке ночного автобуса среди аккуратно пьяных парней и неприметно разгульных девиц, что они осторожны так, будто живут исключительно начисто, словно им не выдали ни черновика, ни ластика. Бездушные синие чулки, механизированные человечки. Признаться, за время на чужбине Игги обозвал и оскорбил хозяев этой самой чужбины такое несметное количество раз – про себя, разумеется, исключительно в уме, – что теперь совершенно потерял счет проклятьям, пришедшим в его неблагодарную голову.