– Еще по одной?
Игги не заметил, как докурил, как она докурила. Он слишком глубоко провалился в воспоминания, а зря – здесь было в разы уютнее, чем там.
– Конечно, – он протянул ей сигарету. – Расскажи, что будет дальше, ты же бывалая.
– Думаю, границы закроют. Всё к этому идет.
Игги посмотрел на нее, потом под ноги и снова на нее.
– В смысле?
– Ты же спросил, что будет дальше. Я думаю, что-то такое будет.
– Не, – он замотал головой. – Сегодня что дальше будет? На границе.
– А-а-а, – она засмеялась. – Думала, ты нуждаешься в аналитике в моем лице, а ты, значит, нуждаешься всего-навсего в информаторе?
Он смутился.
– Не, ну вообще и в том, и в том.
– Да ладно, не оправдывайся. – Она была своей ему, он уже это знал, но пока успешно отмахивался от нового знания. – Хорошо, что вообще нуждаешься. Сейчас всех проверят, и поедем. Метров через пятьсот первый пост наших – просто пройдутся по автобусу, пофоткают, посчитают людей, документы посмотрят. Потом еще один – тоже пройдутся по автобусу, зачем – не знаю. Может, снова посчитают. Потом уже приедем на сам пункт, там досмотр, беседа, паспортный контроль. Автобус на рентген свозят, потом на обработку, кого-то отбракуют, кого-то арестуют. Ну и тронемся.
– Умом? – Он понял, что плоско пошутил, но было поздно. – И сообразительностью?
Тупая шутка. В тот самый момент, когда надо было продемонстрировать интеллект и чувство юмора, он продемонстрировал схематичный дебилизм. Добавление лучше не сделало. И раз уж терять было нечего, Игги решился и пошел ва-банк.
– И про твоего папу… мне очень жаль.
– Да забей. – Ее лицо одномоментно превратилось из знакомого в совершенно чужое. – Мне вообще не жаль. Он был мудаком.
– Ну всё равно…
– Нет, дружок. Это играет.
В «дружке» плескалось презрение такой концентрации, что можно было опустить туда руку и достать обратно обглоданные кости. Игги почувствовал холод под олимпийкой, на спине, под лопатками.
– Прости за «дружка». Один-один. Ничья, в смысле. Тебя как зовут, кстати?
– Игги.
– А по-нашему?
– Игнат.
– Яна. По-нашему тоже Яна.
Он снова влип в ее улыбку, хитрую, властную, в чем-то пугающую.
– В честь бога всех дверей и выходов?
– Нет. В честь двойственности и лицемерия. – И они засмеялись.
Игги подумал, что впервые смеется за все эти чертовы нудные однотонные дни не в трубку телефона, а с живым, теплым, настоящим человеком.
– Ты давно уехал?
– Да как и все. В начале января.
– Плохо, – она посмотрела на него, сощурившись. – Тебя, значит, позовут на беседу.
– Думаешь?
– Знаю. Таких, как ты, всегда зовут. Вы же подозрительные.
– Думаешь, я подозрительный?
– Да вот начинает так казаться. Ты надолго туда?
– На пять дней.
– Ха, я тоже. Значит, назад вместе поедем. У тебя вечерний автобус?
– Ага, в девять.
– Супер, и у меня. – Ей надоело стоять, и теперь она сидела на бордюре, обхватив ноги. Игги стоял перед ней, как школьник перед учителем, и переминался с ноги на ногу. – Слушай, Игги, ты там не говори, что уезжать собираешься. Скажи, что одумался, раскаялся, решил искупить свою вину. Ну в этом духе. Скажи, что запишешься в команды по приезде, ну вот эту всю пургу.
Игги вспомнил, что мама вскользь упоминала провокаторов, специально обученных людей, которые легко втираются в доверие, выспрашивают всё, вычисляют твою позицию, а потом стучат в чрезвычайный комитет. Чистят потихоньку ряды несогласных. Не может быть. Только не сейчас, только не с ним. Он начал перебирать их разговор, свои слова, ее вопросы, но ничего подозрительного во всем этом не было. Там не было вообще ничего – только его ощущения, проблески теплой земли среди талого снега. Просто немного человеческого тепла.