– Команды же распустили? – Это была робкая надежда на то, что он знает что-то, чего не знает она.
– Кто тебе сказал?
– Домашние. – Он не хотел произносить слово «мама». На всякий случай, если вдруг она захочет потом что-то кому-то рассказать.
– Забудь обо всем, что тебе говорят. Этого больше не существует. Слово мертво. Попробуй верить только тому, что видишь. Там всё изменилось с тех пор, как ты уехал, теперь это мир, живущий по правилам, очень далеким от здравого смысла.
Их осветили фары – проверенный собачками, подкатил автобус. Игги протянул ей руку и помог встать. Помог условно, скорее попытался помочь – она вскочила настолько легко, словно была бабочкой, потревоженной светом.
– Зажигалка!
– Что?
– Выброси зажигалку.
Игги посмотрел на схематично отрисованного дракона, пускающего знатную порцию огня на зажигалке. Странно, когда самый обыденный предмет становится вдруг чем-то нежелательным. Он не стал ее выбрасывать, осторожно положил у урны, будто бы она может еще кому-то сослужить службу. Будто бы она умоляла: «Не губи, Игнатушка». Как в какой-нибудь народной сказке. И он не погубил. Вокруг металлической блестящей урны валялось много таких же, отслуживших раньше положенного, оставленных зажигалок. «В этом мире умерли спички», – подумал Игги. Спички, а не слова.
Они вместе пошли к автобусу. Его фары беспомощно тыкались в исполинский, до треска натянутый над шлагбаумом баннер, призывающий уезжающих одуматься до перехода роковой черты: «Уехать может оказаться намного легче, чем вернуться». Игги поморщился.
– Мы приедем затемно, если повезет. И ты сам всё увидишь.
– А затемно как-то виднее?
Пассажиры торопились скорее вернуться в тепло, и толпа разделила их. Яна уже поднялась на первую ступеньку автобуса, люди медленно струились внутрь, запотевшие окна то там, то здесь протирали любопытные ладошки. Она обернулась, снова оглядела его своим сосредоточенным хищным взглядом и сказала:
– Ибо в темноте – там длится то, что сорвалось при свете.
4
Мама начала уговаривать Игги вернуться не сразу. Он дотошно пытался вспомнить, когда это произошло впервые, но не мог – монохромные одинаковые дни едва ли отличались друг от друга. Менялась разве что погода, да и эти изменения не привносили особой ясности. Было ли еще снежно на улице или уже лил дождь, досужий буржуйский дождь, он не мог вспомнить. Он жил без цели, а жизнь без цели задыхается, если верить классику. Игги чувствовал себя узником Трубецкого бастиона – срок его заключения был не определен, вина туманна, а обвинение не предъявлено. Он с потрохами отдался цикличной злой рутине, и та подхватила и потащила его сквозь свои нескончаемые лабиринты и пыточные камеры. Иногда ему казалось, что он солнце, похищенное крокодилом, иногда – что Наполеон незадолго до кончины, на острове Святой Елены. Он, как и все люди, сошедшие в могилу, не принимал визиты, никто и не пытался их нанести. Не наносили ему и оскорблений, и урона, и тяжких телесных. Разве что очередная необъятная туча порой наносила снега на крохотный балкон его недавно снятой однушки. Работающим узником оказалось быть чуть любопытнее, чем безработным беженцем, но разница не стоила всех тех мучений, через которые он проходил, чтобы исправно отрабатывать смены в автосервисе.
В один из вечеров среды или субботы, надо полагать, мама сказала ему: «Сыночек, ты когда вернешься?» К тому моменту Игги полноценно уверовал в невозможность добровольного прекращения вынужденной ссылки, поэтому, услышав это, поначалу возмутился. Он бы давно вернулся, да что там – он бы не уезжал вовсе, если только это было бы возможно.
– На турецкую пасху, – ответил он с явно читающимся раздражением.
Странно, но маму этот ответ устроил. Через неделю, когда они говорили снова, мама сказала, что переспрашивала всех подруг на тему турецкой пасхи, но никто не знал наверняка, когда турки ее празднуют.
– Мам, – устало позвал Игги.
– Да, Игоша?
– Турки не празднуют пасху, мам, они мусульмане.
– И что это значит?
– Это типа как после дождичка в четверг.
– Не умничай мне, – парировала мама, и на этом они закончили.
Дальше мама неустанно возвращалась к этому вопросу, но уже не так открыто: она восторженно описывала празднование дня пожарного, отсчитывала дни без каких-либо возгораний (число, растущее в какой-то сумасшедшей прогрессии), в красках рассказывала о восстановленном аэропорте, о новом здании универмага, о новых рецептах противопожарных растворов и даже о Светке, которая забегала их проведать. После месяца массированных точечных внушений Игги сдался и заговорил с ней напрямую.