Единственным, что в итоге перепало Игги от его восемнадцатилетия, оказался медовик, который мама в непроходящей истеричной бессоннице пекла всю ночь и к раннему утру закончила. Игги тоже не спал ни минуты – вместе с днем рождения наступил день отъезда, и оказалось, что ему так непомерно страшно уезжать, что страх этот завладел им безраздельно и бесконтрольно.
Теперь же этот страх возвращался всякий раз, когда Игги слышал о необходимости вернуться домой. Он попробовал поговорить со Светкой о том, как на самом деле обстоят дела там, откуда он позорно сбежал, но толку от этого разговора было даже меньше, чем от Дядьваси. Светка, стоило ей осознать возможность Иггиного возвращения, не умолкая принялась рассказывать ему, чем они займутся, когда он приедет. Она продолжала мечтать о море, а еще у ее сестры намечалась свадьба, и теперь непременно они должны были помочь в ее устроении, продумать конкурсы, выкупы, костюмы и саму церемонию. Всё это звучало так новаторски и настолько масштабно, будто бы до Светкиной сестры никто в мире еще не женился и им предстояло стать пионерами на девственной земле матримониальных союзов. Игги попытался выведать при помощи наводящих вопросов истинное положение вещей, но Светка раздраженно заявила, что политикой больше не интересуется, за новостями не следит и ни черта не представляет, что и где сейчас происходит. А потом и вовсе расплакалась, чего не делала всё это время, и заявила, что он использует ее вместо телевизора.
В общем, все вокруг вели себя несколько странно, и Игги задался вполне естественным вопросом, не почуднел ли он, случаем, сам. Всё-таки вероятность единичного ухудшения психического здоровья казалась ему реалистичнее коллективного помешательства.
В автобусе зажегся свет, Игги почувствовал это сквозь опущенные веки. Свет плавал под ними белесыми пятнами, рыже-синими разводами, яркими точками. Точно пламя. За светом, как и полагается, согласно законам физики явился звук. «Уважаемые пассажиры, подготовьте, пожалуйста, ваши паспорта. Сейчас к нам зайдет сотрудник, ему нужно будет показать их на странице с фотографией. Повторяю: откройте страницу с фотографией». Игги хотелось найти взглядом Яну, заручиться ее поддержкой, он повертел по сторонам головой. Но так и не смог увидеть ее взлохмаченные светлые волосы. Автобус остановился. В него вошли двое – мужчина в ярком сигнальном жилете, а за ним неприметный, цвета хаки, худощавый парень в балаклаве и с автоматом. Игги открыл паспорт и приготовился всем своим видом подтверждать сходство оригинала с не самым удачным его оттиском. Подтверждения не понадобилось. Мужчины молча прошли по салону, пробежались глазами по документам, посчитали людей по головам и вышли. «Как кегли», – подумал Игги и прижался лбом к стеклу. Его лицо горело, сухая кожа жглась, словно он пересидел под солнцем. Ночное солнце оказалось ядовитее дневного.
Второй обещанной Яной остановки не случилось. Автобус подкатился к шлагбауму, уперся в него упрямым теплым бычьим лбом и замер. Усталость медленно допивала последние Иггины соки, уже без наслаждения, но с поистине садистским упрямством. Хотелось вытянуть ноги, распрямить их в коленях, положить куда-то неприкаянную голову. Голова была слишком круглой, слишком тяжелой, слишком неказистой. Всего вообще было слишком. В темноте прямо возле окна пролетела летучая мышь. Не дергано, ломая траекторию, не искусственно – нет, вполне себе плавно. Игги потер глаза – в них словно плеснули кипятка. Его всего словно выкупали в кипящем молоке, как Ивана-дурака. Только он не похорошел, видимо, не тот герой. Он, по сути, и был этим самым Иваном, прислужником царевича, конюхом на новый лад. Разве что Конек-горбунок ничего ему не советовал – он просто остался в другой сказке, не пожелав уезжать за первым встречным в страну правильных мягких игрушек. Шлагбаум поднялся, автобус тронулся, румяная женщина, похожая на всех Марий-искусниц разом, махнула рукой куда-то в неприютную тьму. Игги почему-то подумал, что в его сказке был только конь, да и тот железный, автобусный, а прекрасной девицы, которую надо спасти, не было. В его персональной сказке не было никого, кроме него самого. Значит, и сказке не бывать.