Автобус подъехал к внушительному белому тенту, ворота со скрипом откатились вбок, и они оказались внутри. Душ в миллион докучливых люменов окатил Игги с ног до головы. В автобусе вдруг стало светло, как в операционной. Игги снова вспомнил про пытки светом в Гуантанамо и не без огорчения признал, что после пары подобных ночей расписался бы во всех смертных грехах, включая похищение Европы и Елены Прекрасной разом, в одну ночь.
– Сейчас забираем все вещи из салона, из багажника, выходим из автобуса и ждем моего распоряжения.
Игги не без злорадства подумал, что к середине пути пассажиры перестали быть не только уважаемыми, но и просто пассажирами. Потеря идентичности не прошла для него незамеченной. Водитель явно не собирался больше с ними церемониться.
Игги вновь выудил из автобусного брюха свой горемычный проспиртованный чемодан, с трудом вытянул из него заедавшую ручку и замер. Он не знал, куда идти, пришлось ждать, пока люди сформируют внятный вектор. А еще ему хотелось дождаться Яны, хоть и не хотелось сознаваться себе самому в подобном слабоволии. Яна вышла одной из последних и в новом, прицельном свете вновь слегка разочаровала его. Иггина фантазия всё время дорисовывала ей магическое обаяние, неземной флер, который то ли был хорошо запрятан, то ли не существовал вовсе. Яна прошла мимо Игги с отрешенным, чужим лицом, таким, будто они никогда не разговаривали прежде, да и едва ли ехали в одном автобусе. Она попыталась достать свою небольшую дорожную сумку, но ту вынесло на самую середину багажного отделения, и ей никак не удавалось ее подцепить, не залезая с ногами в автобус. Депривированное Иггино сознание подкинуло ему образ про печку Бабы-яги, в которую он не полез бы, как Иванушка-дурачок, а попросил бы вначале хозяйку показать, как это делается. Но эта мысль была явным результатом утомительной бессонной ночи, поэтому он отмахнулся от нее, как от приставучей мошкары, и решился-таки помочь.
– Я видел летучую мышь, – сказал он и тут же осознал, что выглядит как неудачливый шпион, пытающийся передать жизненно важные сведения связному. Янина сумка оказалась неподъемной, что совсем не коррелировалось с ее размером.
– Помни, что я тебе говорила. – Она зачем-то подыграла ему и сказала это тихо, вполголоса, едва шевеля губами. – Если тебя пропустят, скоро увидишь сотни таких.
Игги не думал даже допускать до себя эту мысль, но она с легкостью перемахнула через все кордоны и приземлилась не в мозгу, а где-то под ребрами: Яна не хотела, чтобы кто-то принял их за знакомых, он делал ей дурную репутацию. Игги сначала раздражился, потом обиделся, а следом расстроился. Но правила игры принял. Вдруг он и правда теперь подозрительный и нежелательный. И вот сейчас, прямо здесь, в странном шатре, которого не было, когда он уезжал, ему сообщат об этом. Тент больше всего напоминал полевой госпиталь, развернутый посреди нигде. В нем было белым-бело, но эта белизна отличалась от той, над которой он посмеялся на первой границе. Это была тревожная чистота, испытывающая, обещающая что-то нехорошее.
Игги специально встал не в Янину очередь, чтобы уж точно не скомпрометировать ее. Одним удавалось пройти кабинку моментально, другие объясняли что-то подолгу, маялись, мялись, теребили вещи, всматривались в стекло, снова теребили. Игги вспомнил, что надо сказать про раскаяние, и испытал стыд, а за ним глухое отторжение к самому себе. Он ни в чем не раскаивался и едва ли понимал, в чем должен был. Яна прошла контроль легко, едва ли не легче других, и скрылась за кабинками. Игги подумал, как удивительно, что ей удается в одиночку тащить свою кирпичами набитую сумку, и очень хотел думать эту мысль максимально долго, но тревога вытеснила ее. Он боялся, что его уведут за картонную, пошатывающуюся стенку, куда периодически уводили нерадивых пассажиров люди в форме. Еще он никак не мог сообразить, как надо обращаться к этим людям. Ясно, что по званию, а дальше? Товарищ майор? Как-то по-советски. От «господина майора» несло Белой гвардией и царской Россией. Гвардии майор? Совсем несуразно, причем тут гвардия? То же чувство номинативной немощи он испытывал лишь однажды, когда они ходили на крестины теть-Светиной дочки. Это было в каком-то примонастырском храме, и аккуратная, строгая старушка с восторгом заявила им, что сегодня есть возможность исповедаться. Сразу стало понятно, что мама эту возможность не упустит. Такая удача выпадает поистине раз в жизни. Иггина исповедь прошла отвратительно: сначала он никак не мог придумать, в чем таком примечательном согрешил, а потом, когда уже придумал и начал говорить, обнаружил, что вовсе не понимает, как надо обращаться к священнику. Святой отец? Как-то по-киношному. Батюшка? Язык не поворачивался. Ваше святейшество? Ваше преподобие? Отец? К середине беседы Игги безнадежно погряз в беспредельных возможностях церковного имянаречения и окончательно сник.