Игги, так и не определившийся с обращением к здешним наместникам, успел подумать всего одну примитивную мысль: почему он чувствует себя виновным до предъявления обвинений, почему здесь, под этим светом, в лучах попсовых прожекторов, он так тяготится своей непознанной виной, что готов признать ее, лишь бы с кем-то разделить.
– Вытащите паспорт из обложки.
Игги думал не надевать ее вовсе, но потом забылся и машинально надел, а сейчас мысленно поздравил себя с первым потерянным очком. Минус балл. Прекрасно. И это очередное «вытащите паспорт», способное разве что стать неплохим паролем на ноутбуке, если он выберется. Последним забудешь в случае амнезии, вне форс-мажоров – вообще никогда.
– Как давно уехали отсюда?
В кабинке оказалась вполне обыкновенная женщина среднего возраста. Если бы не форма, Игги легко принял бы ее за мамину подружку, учительницу черчения или физики. Интересно, она умеет читать по лицам? Или – чего хуже – по глазам? Смотрит сейчас на него и расфасовывает по кучкам жалкое подобие его никчемных мыслишек. И наверняка уже обиделась за «обыкновенную».
– Пятого.
– Пятого чего?
В паспорте стоял штамп с датой, его единственный штамп в его первом паспорте, справленном мамой в небывалые сроки, да еще и в новогодние праздники. «Зачем она спрашивает всё это?» – подумал Игги.
– Января.
– С какой целью?
– Денег заработать. – Игги не успел даже озадачиться ответом, как тот уже слетел с его языка.
Черт, черт, черт. Каких еще денег? Зачем он это сказал? Он же помнил до последнего, что надо было раскаиваться и объясняться, а не врать. Но теперь уже поздно что-либо исправлять. Он подумал, что мама, наверное, весь вечер готовила: жарила его любимую рыбу в кляре или голубцы крутила. Он почему-то вспомнил эти распаренные капустные листья, которые мама обдавала кипятком, чтобы они не были жесткими. Может, потому, что его тоже обдало кипятком осознания собственного провала.
– На что? – Женщина не отрывала глаз от монитора, и он представил, что все эти вопросы всплывают там, на мониторе.
– На свадьбу. – Как случалось всегда, когда он понимал, что промахнулся, равнодушие мягко и императивно обняло его и сжало так крепко, как только умело.
Женщина оторвала глаза от монитора и уставилась на Игги. То ли он не был вполне состоятельным женихом в ее представлении, то ли она и вовсе не понимала, какая дуреха за такого пойдет. Над их головой замигала красная лампочка вроде той, что мигает над кассой в супермаркете, если кассиру нужна помощь. В этот миг Игги был готов отказаться от любого товара, который не пробивается, – даже от паспорта, если он забыл его взвесить. Он всё сразу понял. Точнее, ничего конкретного он не понял, но тональность происходящего ощутил резким спазмом в грудине. К ним подошел человек в форме (господин? товарищ?) и забрал из рук женщины Иггин паспорт. Себе он больше не принадлежал, теперь он принадлежал этим людям, их воле. И у него не было ни одного основания полагать, что эта воля окажется доброй.
– Пройдемте?
Игги услышал вопросительную интонацию и даже подумал, что может отказаться. Мол, спасибо, конечно, за приглашение, но я тут постою. Мужчина направился туда, где скрывались Иггины предшественники, конченые неудачники. Он подался было за ним, но вспомнил неожиданно про чемодан, вернулся и потащил его за собой. Игги не заметил этого вначале, но пол здесь был выложен мелкой щербатой плиткой, и чемодан подскакивал и дребезжал на каждом стыке. Игги поискал созвучный мотив во внутренней медиатеке и нашел. Какой-то неудачный хорей. И буря действительно крыла небо мглою.
В коридоре, куда его привел новый хозяин, было уже довольно Иггиных собратьев по несчастью. Больше в нем не было ничего – ни лавок, ни воды, ни вывесок, ни правил. Священная пустота. Люди сидели на полу, Игги тоже сел. Ощущение сюра нагнало его не сразу, но, когда нагнало, навалилось всем весом, всей своей несвежей, жадной плотью. Иногда люди в форме выкрикивали чью-то фамилию, и новый «подозрительный» шел на беседу. Выходить – никто не выходил. «Искажение языка – первый признак искажения реальности», – подумал Игги, когда узнал, что это мероприятие называют «беседой». Что угодно: допрос, разговор, изнурение, дознание, но никак не беседа. В очереди особо никто не разговаривал – изредка перебрасывались фразами по кругу, как в детской игре в картошку, ту, которая такая горячая, что надо кому-то перекинуть.