– Главное, там не грубить, не хамить – спокойно объяснить, почему, что, как.
– Это мое дело, что у меня как.
– Если ваше дело, то сейчас ссадят с автобуса и будете со своим делом пешком назад чапать.
– Если назад примут.
– А вы заметили, что оттуда еще никто не вышел?
– Точно, никого.
– И я не видел.
– Телефоны проверьте, пока сидите.
– А зачем?
– Я всё снес к чертям, откатил до заводских.
– А вот зря, это подозрительно. Я точечно удалял.
– А было что удалять?
– Женщина, не приставайте.
– Мы настоящее ведро с крабами – если вдруг кто выбираться начинает, свои же не пускают.
– А у крабов так?
– Я считаю, что нас не могут не пустить. Вот у меня никакого другого паспорта нет. Как меня могут домой не пустить?
– А они вас пустят, но сразу в тюрьму для поджигателей.
– Не сейте панику, тут дети.
Там и правда были дети – двое пацанов, один совсем маленький, другой лет девяти. Маленький спал у мамы на коленях. Большой играл с пожарной машинкой. Она отъезжала от него на метр, а потом по инерции возвращалась обратно. Игги подумал, что между ним и машинкой не так мало общего. Он тоже откатился на безопасное расстояние, а теперь возвращается. Это был хороший образ, его стоило записать, но Игги испугался камер и не стал. Потом запишет, если выберется.
Страх утомился раньше, чем Игги ожидал: поначалу активно бушевал в груди, бился пойманным щеглом в горле, звенел в ушах. А потом стих, как наигравшийся и наскандалившийся трехлетка, и уснул. Мысли тоже уснули, осталась только комковатая вата, заполнившая голову. И больше ничего. Люди уходили в кабинет, в коридор приходили новые и также устраивались на полу. Игги отсидел ногу, и та колола его морозными уколами. Он попытался пересесть, но лучше не стало. И когда его наконец позвали, процесс становления на ноги оказался таким долгим и комичным, что его успели позвать еще два раза, а затем мужчина, новый владелец его паспорта, вышел за ним. Они оказались в маленькой комнатушке, где едва поместился стол с тремя стульями и еще один мужчина без формы, в сине-серой застиранной рубашке, с серым, каменистым лицом и острыми птичьими глазами. Игги вспомнил, как однажды видел в перевозном орнитарии императорского орла. До него он прошел с два десятка клеток и не испытал к пернатым ничего, кроме жалости. С орлом было иначе: орел повернул голову и стал рассматривать Игги. В его глазах было такое неподдельное, императорское, видимо, превосходство, что Игги моментально почувствовал себя добычей, беспомощной загнанной мышкой или сурком. На худой конец – зайцем.
– Представьтесь полностью.
Игги бесило отвечать на вопросы, с ответами на которые его паспорт, лежащий там же, на столе, справлялся, но не настолько бесило, чтобы лезть на рожон.
– Дата рождения? – Игги назвал. – Прямо в свой день рождения уехали, Игнат Валерьевич. Так спешили, видимо.
Кажется, до этого никто не называл его по имени-отчеству, он вздрогнул. Отчество перепало Игги от маминого отца, просто чтобы не сочинять новое.
– Я не спешил, я поехал денег заработать.
– Род занятий у вас какой?
Эти ребята неплохо исполняли роль сверхточного зеркала. Игги вдруг понял, что не может ответить «поэт», хотя считает себя таковым. Его истинная, паспортная жизнь звучала даже ничтожнее выдуманной. Редкая удача.
– Автомеханик.
– Состав семьи?
– Мама с… – он не хотел называть Дядьвасю отцом, отчимом тоже не хотел. – С сожителем.
– Сожитель участвовал в деятельности брандкоманд или вспомогательных объединений?
– Нет, вроде нет.
– Вызов вам поступал?
– Нет.
– А чего щеманулся-то?
Орлиноликий впервые заговорил, и этот голос Игги решил запомнить надолго, припасти для старческих галлюцинаций и беспощадных кошмаров. Это был неприметный голос неприметного человека, без тембра, без особенностей, без акцента. Механический голос.
– Я же говорю, я никуда…
– Телефон с собой у вас? – Инициативу перенял первый. Кажется, форма обязывала его соблюдать какой-то протокол.
– Мой? – переспросил он, пытаясь выиграть время. Пока другие вовсю чистили и удаляли, Игги отнесся к разговорам про телефон как к дурацкой сплетне. И вот тебе.
– Мой! – рявкнул «рубашечник».
– Да, – Игги полез в карман. – Показать?
– Предъявите, пожалуйста.
Игги положил на стол свой битый, коцаный, залитый автомобильной краской телефон.
– Разблокируйте.
Игги натурально задохнулся от приступа праведного возмущения, закашлялся, жадно вдохнул, потер затылок, в затылке ломило. Он очень не хотел сдаваться сразу, хотел показать, что не щенок, которого можно ткнуть в лужу носом, если найдется повод. Но Игги был именно им, беспомощным, испуганным щенком, готовым тут же эту самую лужу и воспроизвести. Он разблокировал. Рубашечный взял телефон и вышел с ним. Форменный стал что-то записывать на мятом, сложенном вдвое листе А4, который достал из бокового кармана штанов. Листок был уже весь исписан, и он пытался втиснуть отдельные слова между прежних размашистых закорючек. Игги осмотрелся, не без удивления обнаружил, что в комнате нет окна, и обрадовался – этот факт лишал его дилеммы, перед которой он не хотел оказываться: пытаться бежать или ждать разворота событий.