– Надолго к нам?
Игги чуть не проговорился, но вовремя одумался и замял слово так неудачно, что прикусил губу. «Я не к вам, – хотел сказать он. – Я к себе».
– Навсегда.
– Денег уже заработали?
– Я на свадьбу копил, теперь хватит. – Игги не знал, успели ли они переговорить с обыкновенной женщиной, и решил не рисковать.
– Про возгорания что вам известно?
– Откуда? – Это удивление было неподдельным.
– Ну там… с родственниками обсуждали?
– Мама рассказывала.
– И что рассказывала мама?
– Что потушили. – Мама и впрямь рассказывала именно это. – Что теперь восстанавливать надо.
– Ну и запишитесь добровольцем, почему нет?
– Почему нет, – машинально повторил Игги.
Мужчина в форме оторвался от записей и поднял на Игги глаза. Удивительно, но это были самые обычные серые глаза. Игги приписал бы им сталь и холод, остроту и пронзительность, если бы только мог. Но в этих глазах ничего подобного не было, в них была та самая пустота, которая встретила его недавно в коридоре.
– Игнат Валерьевич, – произнес форменный раздельно, с ударением на каждом слоге, не разбирая, какой должен быть ударным. – Мы великодушная нация. Мы всегда прощали, давали второй шанс, пытались реабилитировать…
Игги кивнул. Ему не нравился тон, которым всё это произносилось, выученный, бездушный тон.
– Если мы сейчас дадим вам второй шанс, вы знаете, как им распорядиться?
– Я не бежал. – Игги не заметил, как раскис, и говорил теперь дрожащим, срывающимся голосом. – Я – честное слово – не бежал. Пустите меня домой, меня мама ждет. Мама очень расстроится, если я не приеду, у нее сердце… и я… и я… я раскаиваюсь, что уехал в трудный момент. Я всё искуплю.
На слове «искуплю» Игги вспомнил наставления Яны и вздрогнул. Точно. Надо было с этого начать, она же ему говорила.
– Я туда больше не поеду, там плохо.
– Там действительно плохо, Игнат Валерьевич. И наша с вами задача – не допустить, чтобы плохо стало у нас здесь, дома.
– Я запишусь в добровольцы, я приеду и запишусь. – В Иггиных глазах стояли слезы, и он говорил, немного запрокинув голову, чтобы они не стекли по щекам.
Дверь открылась, и Игги резко обернулся, на мгновение ему показалось, что это конвой, за ним. Но вместо военных с наручниками вошел рубашечник. Он небрежно швырнул Иггин телефон на стол, экран еще горел.
– Скучно, как в бабкиных труселях, – резюмировал он.
– Ничего? – уточнил форменный.
– Вообще ничего. Звонил маме и девушке. Больше никому.
– Лучше скучный, чем урод, – философски констатировал форменный, полез в штаны, достал из очередного кармана печать и плюхнул ее в Иггин паспорт. – Пойдем.
Они прошли узким коридором и оказались в новой комнате. Там их встретила женщина в белых резиновых перчатках, Иггин паспорт переселился на ее стол.
– Что-то конкретное ищем? – Она была явно из тех, кто считает свою работу делом первостепенной, запредельной важности. Таких Игги всегда опасался. Люди, заигравшиеся в жизнь.
– Обручалку если только, – хмыкнул мужчина и вышел из комнаты.
Игги уставился на женщину, та подошла к какому-то стальному ящику и что-то нажала, аппарат затарахтел, как старый холодильник навроде бабушкиной «Юрюзани».
– Взрывчатые, легковоспламеняющиеся, аэрозоли, токсичные вещества, кислоты, газовые баллончики, ядовитые вещества, ртуть? – Она говорила всё это нараспев, как детскую считалочку.
«Кто ртуть, тот и вода», – подумал Игги. Слезы еще стояли в глазах.
– Н-н-ничего такого нет.
– Спички, зажигалки, химические розжиги?
Игги с облегчением замотал головой.
– Кладем вещи в рентген.
«Юрюзань» издал грохот, как и свойственно «Юрюзани», потом разродился чередой скромных вспышек, громыхнул на прощанье и затих. Женщина начала рассматривать изображение на предполагаемом экране с той стороны рентгена. Анализ Иггиных пожитков занял добрые (и опять не добрые ни разу) пять минут.