– Угостишь? – Она потрясла его пачкой в воздухе перед ним так, что из той посыпалась табачная крупа.
– Угощайся.
Вода в темноте продолжала хлестать, ночь продолжала пропитывать его, так темная венозная кровь пропитывает бинт. Яна достала сигарету и приблизилась к нему.
– Прикурю от твоей?
Он не успел ничего сказать, как она оказалась вдруг с ним лицом к лицу, на том самом расстоянии, где лица не увидать. Его огонь переметнулся к ней быстро – осенней лисичкой, испуганной белкой. Они снова курили молча, и он подумал сквозь сон и слабость, что из их ночных перекуров пора составлять антологию.
– Что там за звук? – он кивнул в сторону бьющей воды.
– Это наш автобус обрабатывают. Скоро поедем.
– Чем обрабатывают?
– Противопожарным раствором.
Сквозь пелену усталости Игги задался вопросом, зачем это делать, если ничего не горит, но озвучивать его не стал. Вдруг она снова решит, что он ищет в ней информатора, а не аналитика.
– Знаешь, они там со мной беседовали… – Игги принял правила игры и научился им с первого раза, теперь он тоже называл это беседой.
– Ничего не хочу знать об этом, – сказала Яна то ли резко, то ли испуганно, то ли всё вместе в равном соотношении и тут же смягчилась: – Просто не рассказывай.
Над Яниной головой хаотично кружила летучая мышь, кривая, иллюзорная. Игги увидел, что у нее не хватало крыла, поэтому амплитуда ее полета напоминала замедленное планирование с постепенной потерей высоты. Игги кивнул на нее, Яна подняла голову.
– Летучая мышь, – сказал Игги. – Никогда не видел их столько.
Яна подождала, пока она опустится чуть ниже, и поймала ее. Та явно была больна – Игги не заметил ни одного признака сопротивления. Яна протянула ему раскрытую ладонь, по которой пласталась, словно ветошь, вытертая тряпочка, ее добыча. Игги тупо смотрел на ладонь и не знал, как проанализировать увиденное – не находил внутреннего ключа к изображению.
– Это не летучая мышь, Игги. – Она выдохнула едкий сизый дым и сжала ладонь. – Это пепел.
5
Игги провалился в сон, как только добрался до своего ненавистного места. Автобус простыл за время ожидания и теперь забирал его тепло – он чувствовал, как оно уходит из него вместо того, чтобы прибывать. Темноту за окном разбавили белесые разводы противопожарного раствора, настойчивый кондиционер шелестел над головой, в голове проистекала ночь, та же ночь, что и за окном, но в ней Игги одной рукой умело стягивал с чужого тела черную куртку, другой нащупывал выключатель в неизвестной комнате, лунный, колеблющийся свет стекал через щель между штор на потрескавшийся занозистый паркет. Даже во сне Игги отметил, что все поверхности, окружавшие его после перехода с той стороны на эту, имели ту или иную степень износа. Куртка соскользнула-таки на пол, глаз обвыкся в темноте, а выключатель не нашелся. У него не хватило терпения на плавный танец до постели, хватило только на то, чтобы опуститься на нее не рывком, медленно, подложив руку под чужую спину, на то, чтобы продвинуть чужое тело дальше, на середину жесткой кровати, несмотря на сопротивление покрывала. Он стянул с нее свитер, узкий, что кожа змеи, и этот никчемный уже выползок соскользнул на пол. Вжаться в нее, накрыть собой, слиться, спрятаться. Избавиться от мешающего хлопка, синтетики, вискозы. Коснуться кожей кожи и обжечься, отпрянуть инстинктивно, взять миллисекунду на «пообвыкнуться» и больше не отпускать. Знать, что она струится под ним жадной рекой, избитым до оскомины сравнением про редкий китайский шелк, стукнуться зубами о зубы, проклясть себя за эту неловкость и больше не отнимать губ от ее полотна, от нескончаемого источника.
Он знал, кто под ним, еще по куртке знал, по остроте каждой косточки под тонкой кожей, по бедрам, захватившим его в плен, по жадности этого плена, по той прожорливой нескончаемой пустоте, которую он старательно заполнял, сантиметр за сантиметром. Он всё знал, там, во сне, в этой чужой комнате, с этой женщиной. Знал, что они познакомились не ранее чем сегодня – или вчера, если упираться в полуночную смену суток. Знал, что, стоит ей повернуться к свету, он испытает снова это секундное разочарование от наглядности крохотного, по сути, зазора между его восприятием и тем, какая она на самом деле. Какая-то дефективная его часть нашептывала, что она никогда не опустилась бы до того, чтобы лечь с ним, в то время как сам он замыкал электрическую цепь и ток мерцал между ними, а она прятала лицо в его плечо и погружала хищные когти в его спину, аккурат под лопаткой. Он больше не мог это длить, и серебристый разряд – бесчестная молния его голода, его тоски, его беспросветного прежде, бесконечного одиночества – вырвался наружу. Уже не чужое – его по праву тело поймало этот разряд, напряглось, вытянулось, зазвенело от напряжения, замерло и… он посчитал бы до семи, если бы считал, или даже успел бы срифмовать ее имя с манной небесной, вулканом, дурманом и какой-то подобной пошлостью, но ее крик, птичий, отчаянный крик всё закончил.