– Ну там, – Игги мотнул головой в сторону барочного, громоздкого здания за окном. – Опять?
Она перевалила голову в сторону окна и замерла. Нет, не жаба, никакая не жаба – толстая, мохнатая, неповоротливая гусеница. Какое-то тревожное недоразумение природы.
– Что – опять?
Коричнево-бордовая бороздка над верхней губой окончательно подсохла и теперь всячески изображала подстершуюся подводку на лице пародийной городской сумасшедшей. Между этими двумя словами, которые она из себя кое-как исторгла, была такая неестественная, перетянутая пауза, что Игги показалось на мгновение, будто никакого продолжения вообще не предполагается.
– Ну…
Он не знал, как правильнее это назвать. Слово «пожар» запретили довольно быстро, еще до его отъезда. Запретили в один день, словно бы огонь был бесом или демоном, который являлся сразу же, стоило назвать его по имени. Потом запрещали еще какие-то слова, произвольные глаголы, производные от них прилагательные, но за этой похоронной процессией он уже не следил. Теперь, когда полноценный словарный запас понадобился ему вновь, Игги неожиданно потерялся. «Возгорание», которое временно разрешили как адекватную замену «пожару», вскоре почему-то разжаловали и тоже отбраковали. «Задымление» ходило с «возгоранием» неразлучной парой, об этом он успел погоревать и посмеяться давно, еще ранней весной. «Огонь» отменили только как часть словосочетания «открытый огонь», что толком дела не меняло, потому что в подцензурных словосочетаниях клеймеными становились все участники греховной связи. Так, прилагательное «открытый» оказалось в опале совершенно случайно, но потянуло за собой на дно и «открытый урок», и «открытое заседание», и даже краткое «открыто» на дверях магазинов. Теперь банки, бары и всевозможные пункты розничной торговли стали не открытыми, а доступными. «Ну, такое себе», – сказал бы Вадик, если бы до этого не угодил в передрягу покруче филологической.
Слова, которыми до этого можно было разбрасываться направо и налево, размахивать и сорить, вдруг стали представлять какую-то особую, патологическую ценность для общества. Казалось бы, Игги как поэт должен был обрадоваться этому. В конце концов, это же он сокрушался, что теперь за эпиграмму, даже самую хлесткую, никто не встает к барьеру, а за коротенькое стихотворение не получает билет в один конец до исправительного лагеря на краю света. Это он в жарких, долгих спорах с самим собой распалялся и кричал, что худшее из падений на бирже ценностей совершило именно слово. И вот теперь, когда оно же взмыло до небес, Игги впервые запереживал. Он вдруг обнаружил, что у него ненароком украли какую-то невразумительную толику его богатства, его дара. Потеря была незначительной, пустяковой, но всё-таки ощутимой.
– Что опять, молодой человек?
Он так увлекся мыслями о большом, что совершенно забыл про тупую приземленную гусеницу, из которой пытался выжать хоть какие-то сведения.
– Ну… всполохи!
Не самое очевидное из слов, не самое подходящее, но такое редкое, что – Игги был уверен в этом – едва ли кто-то заметил бы его и внес хоть в какой-нибудь список. Гусеница поморщилась.
– Что еще за всполохи? – Она пыталась всем видом продемонстрировать, что он не донес до нее и процента своего вопроса, а для этого морщила лоб и смотрела куда-то поверх Иггиной головы. Туда, где по обыкновению ищут ответы и пропащие двоечники, и застуканные любовники, и всякий врущий.
Игги вздохнул. За окном снова проорал брандмобиль, рассвет закрашивал картинку неспешно и неаккуратно, словно это была картинка по номерам, попавшая в руки ребенка. Игги наклонился к недогадливой соседке поближе, до него докатился ее запах – спертый, слежавшийся запах одиночества и невостребованности.
– Горим давно? – Он прошептал ей это в ухо, тихо-тихо, пренебрегая отторжением и брезгливостью.
Гусеница вздрогнула, ойкнула и впилась в него пустыми прозрачными глазами. Игги смотрел на нее в ответ так же – пристально, настойчиво. Он зачем-то подумал про собак из какой-то сказки про находчивого солдата, про тех, у которых глаза были с блюдца, потом про Яну, про то, как он кончил в нее во сне. Подумал, что к весне, в новом сне, в том параллельном сонном мире, она родит ему ребенка, сказочно тонкого, бледного и аристократичного, будто и не от него вовсе. Как во сне они поселятся в старом деревянном доме на краю утеса, как он начнет охотиться на горных козлов и ставить силки на птиц, а она будет прясть им с сыном рубахи…
– Сумасшедший. – Соседке всё-таки удалось подобрать для него ответ. Барабан покрутился-покрутился, да остановился. Она произнесла это без нажима, на выдохе, как горькое открытие, свалившееся на нее там, где она и не ждала вовсе. – Надо же… больной.