Игги даже огляделся на случай, что этот неутешительный диагноз предназначался кому-то другому, не ему. Но автобус ехал по туннелю, никого и ничего вокруг не было видно.
– Я? – Он спросил скорее жестом, большим пальцем, уткнувшимся в грудь, чем горлом.
– Что горит-то, милый?
Игги не знал, как реагировать. За время их пути горело всё по очереди, и теперь, в самом конце, было легче перечислить то, что еще не горело. Соседка вдруг как-то смягчилась, наклонила голову вбок и посмотрела на него с жалостью и ликованием. Идиотский взгляд, унизительный. Ему показалось, что в следующей сцене она закричит на весь автобус какое-то кодовое «бандерлог!» и его скрутят оборотистые мужики с первых рядов, уложат в проходе, усядутся поверх и начнут караулить, как пойманного аллигатора. А потом вбежит потный отряд в балаклавах и заберет его. В кино это было бы так. Игги понял, что надо спасать ситуацию и себя самого в ней.
– Я про вышки. – Он с детства не был силен в выкручивании, в переворотах с ног на голову, в отступлениях. Если его ловили за руку, Игги сознавался. Другое дело Вадька, тот мог отнекиваться даже тогда, когда крах был очевиден и неминуем. – Ну вы же сказали, что вышки горят. Я вот вспомнил… что сети нет. Решил спросить, что там…
Соседка поджала губы, опустила голову и уткнулась в небольшое жирное пятнышко на штанине. Игги посмотрел туда же, на пятнышко. Оно напоминало жирафа с толстой-толстой шеей. Ее разочарование было во многом связано с тем, что после этого неловкого его изворота разоблачение главного вредителя полагалось отложить, а ей откладывать ничего не хотелось.
6
Воздух, встретивший его на родине первым, оказался совсем не таким, каким Игги его запомнил. Он вышел из автобуса на отяжелевших, покалывающих ногах, вдохнул и закашлялся. Это надо было бы как-то фактурно, объемно описать, но как – ничего внятного в писательских обнищавших закромах не смог нащупать ни сам Игги, ни его автор. Ни поймать волны, ни вытянуть острым писательским крючком нужной нитки. Ничего. Только цементная пыль, оседающая на альвеолах, обращающаяся в тонкую корку, патину, кракелюр. Ядовитая злая взвесь.
Здание автовокзала обтянули какой-то огнеупорной камуфляжной материей с одной стороны, с другой – подперли ржавыми металлическими треногами, сваренными по виду из отслуживших рельсов. Автовокзал наваливался на них, как на край кастрюли настырно наваливается подгорающая каша, но за край выбраться не решался. Беспомощный, повязанный теперь автовокзал, наконец, выглядел именно так, как должен был выглядеть пособник всех изменников и предателей. Густая сероватая дымка клоками висела над головами истощенных пассажиров, шевелилась, покачивалась, меняла форму, точно ртуть, уютно устраивалась на крыше, принюхивалась к запылившимся во время пути потрепанным чемоданам. Всё вокруг было таким: неоправданно подвижным, токсично тревожным. Игги дождался очереди и вытащил свой, теперь окончательно серый чемодан, помедлил, решился – потянул Янину, потяжелевшую за время пути вдвое сумку.
Он знал, что она появится из воздуха, как все разы до этого, снова возникнет за левым плечом так непринужденно, словно сотворяет не беспрецедентный фокус материализации, а всего-навсего детскую манипуляцию с монеткой. Яна его не подвела.
– Ну, добро пожаловать… – Она сглотнула последнее слово с усилием, словно безразмерную таблетку цитрамона, от которой во время мигрени блевотило почище, чем от самой пульсирующей, переливающейся боли. Сглотнула и не проговорила.
– Куда? – Игги хотелось подсказок, ключей, ясности. Всего того, что Яна не намеревалась ему давать. – В преисподнюю?
– Тш-ш-ш, – она неожиданно стала похожа на маму, шикающую на него всякий раз, когда он позволял себе ненужную грубость. – Не здесь же.
Игги даже оглянулся в поисках подслушивающих, но «здесь» не было никого хоть сколько-то сомнительного – сонные пассажиры с невнятными пожитками, водитель, захлопывающий боковины автобуса отрепетированным давно жестом.
– Покурим? – Он ухватился за единственную ниточку, кое-как их связывавшую, и потянул.
– Это тоже не здесь, глупый.
В ее «глупый» он не различил ни высокомерия, ни снисходительности – только нежность. И снова вспомнил Роньку – его залихватский хвост, обивающий стены узкого коридора, когда бабушка кричала ему: «Кушать иди, дебилушка». В конце концов, слова не имеют и половины той власти над нашими сердцами, кою имеют интонации. Животное побеждает разумное, инстинктивное берет верх над рефлекторным.