– Как отменили? Насовсем?
– Ну. Полотно выгорело. Рельсы-рельсы, шпалы-шпалы, прибыл поезд запоздалый. Пойдем давай, Славик уже заждался.
7
В «Ниве» пахло бензином так безраздельно, что даже связка болтающихся на зеркале разноцветных елочек, казалось, источала не хвойный, а вполне себе девяностовторой дух. Игги лениво жевал мысль о невозможности побега – зажатый на заднем сиденье собственным чемоданом, Яниной сумкой и двумя дребезжащими канистрами, он представлял, как машина загорается изнутри и он остается в этой жестяной ловушке, беспомощный и такой апатичный, что даже не пытается перебраться вперед и вывалиться полузастывшим желе на утреннюю росистую почву. Их не представили, более того – его существование в этом пространстве никак не обосновали, Яна просто откинула скрипящее переднее кресло и кивнула по направлению неизмеримой глубины неприютного автомобильного чрева. И теперь Игги трясся на этом жестком заднем сиденье, чувствуя себя бесправным грузом, залежавшейся посылкой.
Славик беззастенчиво жег сцепление и закладывал лихие повороты одной левой. Именно левой, никакой литературщины, чистая наблюдательность – правая выполняла предельно важную функцию удержания ручки переключения передач в заданной позиции. Стоило ему ослабить хватку, как по салону тут же прокатывался зубастый металлический скрежет. Славик спохватывался, скрежет прекращался. И так – до нового послабления. Дьявольская машина гудела, как потревоженный улей, хрипела басами из бесчеловечных колонок, неслась по центральному, едва узнаваемому району, чадила, пыхтела. В общем, жила.
Игги мучительно всматривался в лицо водителя, выхватываемое зеркалом заднего вида если не целиком, то хотя бы на две трети при нужном ракурсе. Нужный ракурс: слегка завалиться на левый бок, вжать голову и наклонить – к плечу. И так завладеть мутным отражением, рябью на озерном зеркале. Тонкие отстраненные черты, надменные губы, тошнотворно правильный, как бы даже античный нос, беспокойные волосы в мелкий завиток. Он был какой-то совершенно не Иггиной породы. Даже не так – он просто был породистым, по-настоящему породистым и отвратительно поэтичным. Даже не Байрон – другой. Молодой Есенин. В разы аристократичней разве что. Ну конечно. Как он мог не подумать о том, что в Яне не было никаких признаков одиночества. Как мог допустить малейшую возможность понравиться ей? Дикость. С этим Игги и рядом стоять не мог.
«Нива» бодро подкатилась к мосту, закашлялась, притормозила. Славик убавил громкость, полез в бардачок за документами. Надо было проявить хоть какой-то интерес к неожиданной остановке, но Игги переживал ту внутреннюю драму, которая никак не предполагала интереса к внешнему. Проезд перегораживал обмотанный красной лентой барьер, такой же чумазый, как вертушка у вокзала, такой же стадионный, футбольный. Возле него вальяжно прохаживался усатый сторож в сигнальном жилете. На фоне изящного, дворцового по всем признакам моста они смотрелись плохо декорированной сценкой, украденной из какой-то железнодорожной пьески.
– У тебя пятая вылетает, – зачем-то сказал Игги и тут же подумал, что его голос стал первым человеческим звуком в «Ниве» за всю поездку.
– Ага, вылетает. Там по ходу шестерня стерлась. Я бате говорил, а у него руки не дойдут никак.
– И не дойдут уже, Слав. – Яна потрепала его по волосам, бесполо, сухо, не касаясь самой головы – над.
В каком чертовом сонме романов вам доводилось читать, как о мертвом еще неделю-другую говорят словно о живом? Как удерживают его собравшуюся в неближний свет душу на отчуждившей ее земле? Игги, разумеется, тоже доводилось читать о таком. Прием не хитрый, не новый. Но одно дело читать, а другое – участвовать. Истинный поэт, конечно, ухватился бы за это будущее время в отношении невозвратного прошлого. «Не дойдут». Стащил бы в свои закрома, просмаковал. Игги смаковал другое – неожиданно отступившую трагедию: брат. Просто брат.
– Может, там надо тросик сцепления отрегулировать, такое на «Нивах» бывает. Я могу посмотреть, когда приедем. – Ему хотелось вознаградить Славика за его истинный невинный статус. Просто брат.
– Ну уж нет. Первым делом, первым делом нужно спати, ну а тросики, все тросики потом, – Яна проговорила это нараспев, на выдохе, зевая. – Долго еще стоять?
Сторож в флуоресцентно-оранжевом жилете будто услышал ее и двинулся наконец к машине. Славик протянул ему паспорт, голый, влажный, с загнутыми волной, как ресницы, страничками. Сторож пролистнул их, вчитался, Игги видел, как его губы зашевелились, пытаясь захватить буквы, одушевить их. Масляный, липкий луч фонарика брызнул внутрь, замер на чемодане, на Иггином лице, стек по олимпийке, залил Яну, ее острое плечо, окропил затертую ручку переключения скоростей. И растворился в салонной бензиновой дымке.