– По адресу все трое проживаете?
– Да-да. Это моя сестра, а сзади брат.
Недоверчивый фонарь снова метнулся на заднее сиденье: канистра, сумка, чемодан, Игги. Не самый благонадежный состав. Игги попытался не зажмуриваться на этот раз, и свет его ослепил. Ослепление вообще было метафорой этого нескончаемого дня. Еще с фонарей, с первой страницы.
– В сумках что?
– Вещи. У нас папа сгорел, а хоронить не в чем. Вот у бабушки собрали, что было. Может, подойдет что.
– Брандер?
– Военный.
Он снова включил фонарик и обдал их этим ледяным световым душем в третий раз. Словно со второго что-то могло измениться. Воздух захрустел, как перемалываемый кофе, свет запах жженой резиной, густой химозной гарью. Тошнота подкатила неотступным комом, и Игги стал судорожно сглатывать вязкую слюну, лишь бы как-то преградить ему дорогу. Ком замедлился, но не отступил. Игги с удивлением подумал, что на улице совсем рассвело и фонарик выполняет скорее карательную, чем прямую, осветительную функцию.
– Багажник пустой?
– Да, пустой. Открыть?
Слава блефовал. Если бы багажник открывался, Игги не пришлось бы делить засаленное сиденье «Нивы» со всем этим хламом. Но у багажника, по всей видимости, давно проржавел запирающий механизм.
– В следующий раз будете ждать окончания комендантского часа. Ну раз тут такое дело… проезжайте.
Они пересекли мост, свернули налево, на набережную, и Игги закрыл глаза. Его голова, больная, пустая, никчемная голова была больше не в силах поглощать и обрабатывать увиденное. Дыма было так густо, что он не рассеивался в воздухе, а зависал в нем, распадаясь на творожистые облака, перламутровые, далеко как не млечные пути, безымянные туманности и плеяды. Это была та самая пышная когда-то, живая набережная острова, на который Он обещался прийти умирать. Умер, правда, над книжкой бесславных греческих эпиграмм в Нью-Йорке. Вместо него на этом острове умер Янин папа. Такой вот каламбур в духе нынешнего времени. Хотя что такого необычного в нынешнем времени – и предыдущие никак не отличались от него в лучшую сторону.
– Сыграем разок?
Славин голос донесся до него искаженным, разложившимся, словно кто-то специально уменьшил скорость воспроизведения и поиграл с настройками. Это всё дым, плотный ватный дым.
– Слав, ты в своем уме?
– Ну пожалуйста, один раз. Всего разочек.
– Господи, ну ты серьезно?
– Всё равно же едем, – он посмотрел в зеркало заднего вида на Игги в поисках поддержки, но там, на заднем сиденье, не было ничего человечьего, только хлам и обездвиженное, не до конца возмужавшее тело. Славе нужен был другой, более весомый, несокрушимый аргумент. – А то меня что-то срубает уже.
Яна шумно (наигранно, как могло показаться вкрадчивому читателю, да и то по ошибке) вздохнула.
– Ну окей. Кто спрашивает?
– Ты спроси.
Яна медлила, даже в этом простом действии ей нужно было отстоять немного своего пространства, собственной самости.
– Ну хорошо. Что ты будешь делать, когда всё это закончится?
– Я заведу ездовых собак. – Слава вывалил это в салон месивом из звуков, будто бы готовился настолько заранее, что слова успели слежаться. – Лаек, хаски, маламутов, вот этих всех разноглазых-вонючих.
– Ну и?
– И открою бюро индивидуальных международных перевозок. До Америки с ветерком. Пересажу всех этих гребучих мажоров с бизнес-джетов на упряжки. Ну, потому что нефиг…
– Ну такое, Слав. Лучше уж службу доставки.
– В смысле «ну такое»? Чем доставка лучше? Хавчик лентяям таскать?
– Деликатесные огрызки. Доставка с сюрпризом: узнайте, что уцелело в пути, покуда собачка могла подрасти. Ну и между делом подкрепиться.
– Да ну не…
– Слушай-слушай: а назовешь знаешь как?
– Как?
– Самоед Сервис.
Они засмеялись, так похоже, по-родственному. Игги попытался представить их в детстве, совсем маленькими, смеющимися по каждому мало-мальски подходящему случаю. Ему всегда не хватало кровного подельника, такого, с которым повязан чем-то существенно большим, чем временной дружбой. Игги такого не причиталось. Яне вот повезло. Ей, кажется, в принципе везло почаще, чем ему.
– Самоед Сервис – довезем всё в лучшем виде! – Славик смеялся радостнее, звонче, этот смех делал из него совсем юнца. – Ну хорошо, ты давай.