– Я? Ну сейчас я уделаю твоих самоедов.
– Не говори «гоп»!
– Гоп! Гоп-гоп-гоп! – Она во всем оставалась сопротивляющейся, несгибаемой. – Когда всё кончится, я вернусь домой для начала, арендую в роддоме первый этаж целиком и устрою бои без правил для рожениц. ММА подушками для пузатиков. Как тебе такое?
– Ну и кому они нужны, твои пузатики?
– Обижаешь! Билеты по десять штук! И раскуплены на три сезона вперед!
– А победитель по числу перьев в волосах определяется?
– Кто первым родил, тот и проиграл!
– Прямо там?
– Прямо там, в клетке, да.
– Ну тебя к черту… дичь какая-то.
– Конечно. – Самодовольство и презрение, ее фирменный рецепт. – Это тебе не бизнес-алабай-джет. Игги?
Он вздрогнул. То ли от того, что там, на границе, успел откреститься и от этой формы собственного имени, и от самоидентификации в любом проявлении, то ли неожиданности, что она помнит про его не проявленное никак существование.
– Что?
– Что ты будешь делать, когда всё это закончится?
В горле было сухо. И в голове тоже. Он думал над этим вопросом всерьез все эти сто восемьдесят четыре дня. Не для хохмы, не в душеспасительных целях – он думал об этом лишь для того, чтобы хотя бы в его отдельно взятом мире сохранялась вариация развития сюжета, при котором всё это правда могло закончиться. Мелкий внутренний бес, конечно, нашептывал ему, что за этой напастью последует новая, что горе, как волны, приходит одно за другим. Что последние века выдались не слишком уж удачными для его земли, и конца этой необозримой череды разнообразных тягот ждать не приходилось. Но Игги строил планы на «после» остервенело и непокорно. Он из последних сил пытался конструировать будущее.
– Я, наверное, в Литературный поступлю. И издам, наконец, сборник стихов. И… – он отмерял слова по капле, будто те дрожали на краю несуществующей пипетки, – …и вечерами буду читать где-нибудь на Арбате, прямо до самой ночи. И деньги собирать в шляпу.
Яна повернулась к нему через правое плечо, неловко, потертый ремень, похожий на парашютную стропу, врезался ей в лоб, обжег раньше, чем она успела почувствовать и отодвинуть его.
– Не, ты неправильно понял. Надо что-то нереальное придумать, прямо вот совсем невозможное.
– Я всё правильно понял, Ян. Я всё понял.
8
В этом сне, из которого ее через несколько минут вытащит костлявая рука Натальи Владимировны (и да – даже возможность заночевать на ее диване не превращала Наталью Владимировну в тетю Наташу, поскольку школьная нехитрая муштра не изживается никакой сменой обстоятельств, даже возможным скорым родством), не было ничего особенного. То же лето, что и за окном, те же зелено-прозрачные изгибы реки, полудикий пляж за яркой, всегда попахивающей заправкой. Стихийная парковка, тела на выцветших полотенцах, дети, брызги, суета, жара. Зачем вообще нужны эти бытовые усредненные сны?
– Светуся! – Вот она, эта предвидимая костлявая. – Проспали!
Всего несколько секунд на осознание окружающего мира, вскочить, вспомнить, что в майке и трусах, ойкнуть и снова залезть под одеяло.
– Как проспали?
– Будильник сбился, мигает по нулям, зараза. Вставай скорей, почти восемь! Вася тебя докинет до станции, ему как раз по пути! – Это она уже кричит из кухни, и под ее учительский поставленный голос Света просыпается окончательно.
Обжигающий растворимый кофе, скользкий с одного бока бутерброд с сыром и маслом, который ей вручили через порог, «на дорожку». Далеко не знойное летнее утро, рабочее, понедельничное. Молчаливый Дядьвася, скованный ее компанией, как река – крепким льдом. Жидкий воздух, неудобное молчание, неотступное радио и помехи, которые почему-то вдвое громче утреннего шоу, бойкого, как отбойный молоток. Столбы за окном, мельтешение, легкая утренняя дурнота от них, а еще от неловкости и полного провала в поиске подходящих тем. Выжми из себя что-то, давай, ну.
– Вы рады?
– Чему?
– Что Игнат возвращается.
– Это конечно. Как не радоваться? И матери поспокойнее будет.
Механический ответ механическим голосом. И это странное нарастающее шевеление в груди. Сколько ни улыбайся и ни набадривай себя – не радость. Нет. Что тогда?
До начала учебы на стоматологическую сестру оставалось еще целых два месяца, а она уже разжилась основным учебником и почитывала его на ночь. Дать себе фору, обогнать раньше, чем гонка начнется. Привычка старательных и не самых удачливых, почерк аутсайдеров. Всё ведь должно было сложиться по-другому. Она поступила бы в первый мед, он – в свой бесполезный Литературный, уехали бы в Москву, сняли бы квартирку, маленькую, на окраине, но первую общую, почти свою. После пар работали бы в одной кофейне, потом бежали на последний троллейбус – тоже вместе. Ординатура, интернатура, специализация. Благородное служение делу, раскрывшийся талант, конференции, почести, успешные операции, имя. А не вот это всё: лайнер, коффердам, флосс. Заклинание для вызова демона полной недееспособности. Язык служки.