Темнота была влажная, почти жидкая, в нее не хотелось выходить. Казалось, сделаешь шаг за порог – и утонешь по колено. Игги намерзся уже в автобусе, не найдя, как отключить кондиционер, и теперь холод пропитал его до костей, растекся по телу болезненной застывающей медью, отяжелел в нем, обжился. Игги достал свой потрепанный серо-синий матерчатый чемодан, оторванный мамой от самого сердца. Они особо никуда не путешествовали, так что чемодан хранился на антресоли с незапамятных времен. Игги припоминал, что ездил с ним в лагерь. Да, точно, это был тот самый треклятый чемодан, в котором старшие ребята попросили его схоронить раздобытую где-то пятилитрушку спирта. Просьба была высказана в настолько ультимативной манере, что не согласиться было невозможно. Игги согласился, а потом ушел на вечерний кинопросмотр, показывали про ковбоев, линейный, шумный и бестолковый фильм, так что до конца досмотрели разве что совсем конченые дегенераты, и он в их числе. Ему не хотелось возвращаться в комнату и ложиться на сетчатую провисающую койку с тонким, плешивым матрасом, под которым его ждала бомба замедленного действия. Он еще не знал, что бомба его не ждала, она рванула, пока он сквозь сон любовался брутальными покорителями Дикого Запада, и теперь его ждали взыскательные, многоступенчатые последствия.
Пластиковую бутылку то ли неплотно завинтили, то ли она в принципе не была приспособлена для лежания на боку – в общем, спирт начал сочиться и заполнять комнату десятилеток едким, узнаваемым запахом. Когда Игги добрел до своего неуютного временного пристанища, его уже ждали. Вожатый Петя, долговязый южанин с характерным акцентом, культпросвет Саша и почему-то беззубый охранник, которого Игги и видел-то только в день заезда. А дальше был унизительный разговор в кабинете директора, усатого, пузатого дядьки с задорным прищуром и блестящими, колючими глазами. Игги раз семь спросили про происхождение спирта, он раз семь ответил невнятное «не знаю, подложили». Утром за ним приехала мама, вздернутая, заплаканная и пропахшая травянистым лекарством от сердца так выразительно, что Игги стало стыдно. И пока они шли по раскаленному июльскому утру до остановки автобуса, Игги изо всех сил пытался объяснить маме, что он самоотверженно не сдал пацанов и принял удар на себя, а мама пыталась, в свою очередь, объяснить Игги, что путевку ей дал профсоюз, и если на работу придет письмо с объяснением, почему ее сына выгнали из лагеря посреди смены, то к Новому году он получит не кроссовки, а сырое свиное ухо. Где мама собиралась его брать, Игги не мог даже предположить. С письмом, слава богу, обошлось. Кроссовки, правда, он так и не получил – мама работала учительницей географии в школе, и зарплату платили с задержкой месяцев в семь.
Игги разложился среди других несчастных сонных пассажиров, прямо на асфальте, у огромных разноцветных мусорных баков, и для виду прошерстил чемодан, тот был почти пустой. Он выудил синюю олимпийку, холодную, проволглую и совсем чужую по ощущениям, натянул ее, еще раз задумчиво посмотрел в чемодан и вернул его на багажную полку. Оказалось, что другие пассажиры провозили с собой полный комплект из вышеобозначенного списка, прямо по пунктам, от а до я, и в баки то и дело летели непонятные бутылки, склянки, пластиковые тары и даже две полные канистры. Люди охали, причитали, матерились и опустошали свои запасы. Игги отошел в сторонку, туда, где группировались такие же, как он, безбагажные и курящие. Настоящий андеграунд.
– Простите, а можно у вас угоститься?
Игги слышал голос, но не видел говорящую, темнота съедала всё, кроме пляшущих рыжих огоньков, освещающих лица на момент затяжки. Игги почему-то вспомнил, что снайперы так вычисляют жертву обычно – чуть выше сигареты непременно окажется чья-то дырявая через секунду голова. Голос мягкий, перламутровый, тихий. Игги протянул в сторону голоса пачку, из которой еще не успел достать себе сигарету.
– А зажигалку можно?
Он протянул ее туда же, в пустоту, словно жертву для требовательной невидимой богини Мги. Вспышка осветила ее на долю секунды. Тонкая, угловатая, бледная, короткая стрижка, русые волосы, беспокойное лицо. Игги дождался зажигалки и в темноте случайно схватил ее за палец. Липкий, горячий, чуть влажный. Им обоим стало неловко, во всяком случае, ему – про нее оставалось только догадываться.
Они курили в тишине, не расходясь по сторонам. Игги подумал, что всё выглядит так, будто бы по мусорке бродят голодные волки и люди интуитивно держатся вместе, создают подобие стаи. Держаться вместе – это вполне человечье. Сигарета проникла в мягкие ткани, вытесняя оттуда холод, протекла по горлу живительным дымом и свернулась внутри, не в груди даже, в животе, теплым, шерстяным комом.