– Зажигалку надо будет выбросить. – Богиня Мги, кажется, взялась его курировать.
– С чего это? – Игги попытался прозвучать брутально и тут же спохватился: брутально, но не грубо.
– Там всё равно отнимут, это теперь как тротил. Горим же…
Игги подумал идиотскую мысль о том, как поэтично всё это, как фатально. Голос лился мягко и вкрадчиво, словно патока, и Игги ни с того ни с сего захотелось вдруг, чтобы он лился еще, и еще, и еще.
– Так вроде всё, закончилось уже. Мои говорят, теперь спокойно вроде, как и ни бывало.
– Я отца хоронить еду. – Опознавательный огонек отлетел в сторону, и искры рассыпались, как при фейерверке, при последнем залпе, когда салют сходит на нет. – Он позавчера сгорел. Завтра обещали отдать… ну, что осталось.
Игги не умел соболезновать. Вообще соболезновать умеет только определенная когорта людей, есть такие, у которых все эти «сочувствую», «сопереживаю» и «держитесь» не отдают звоном мелочевки, брошенной нищему у церковной стены.
– Где? – Игги протянул темноте зажигалку и пачку.
– В супермаркете. Загорелось сразу на двух этажах.
Новый щелчок зажигалки дал ему убедиться в том, что он не сошел с ума и собеседница существует во плоти, а не только в его голове.
– Ну он не сгорел на самом деле, он задохнулся. А потом уже сгорел.
– Думаю, так лучше. – Как же дико это прозвучало. – В смысле, это кошмар, конечно. Но хотя бы не так мучительно.
– Наверное.
Игги подумал, что здорово было бы сейчас выяснить, что этот разговор состоялся только в его воображении и он не облажался и вовсе не выглядит бесчувственным косноязыким идиотом. И это всё – просто ночная нечисть, навь (или как оно называется), увещевает ночных путников, чтобы заманить их подальше от света, заблудить в лесах, бесконечных местных лесах. Игги спас водитель, неожиданно включивший дальний свет. Зычный мощный сигнал, похожий на крик птеродактиля, взрезал густое ночное желе, и то потекло по его острию на недружелюбную ночную землю. Игги наощупь побрел к автобусу, мелко перебирая ногами по асфальту в страхе наткнуться на кого-то или что-то. И он, честное слово, был бы счастлив сказать, что не слышал за собой шагов новой знакомой, но он прекрасно их слышал.
2
– Курение убивает. – Раскрасневшаяся соседка дышала на него горячим отдышливым дыханием, и он точно покрылся бы мелкой сеткой капель, запотел бы, как полагается стеклу, если бы только мог.
– Правда?
– Правда, тем более в наши времена, когда с огнем шутки плохи.
– Вот и славно, – сказал Игги, позевывая. – Мне как раз того и надо, чтобы что-то меня убило.
– Вы накурились, а мне теперь сидеть в этой вони? – Вот она, повадка отвергнутой женщины.
Он презрел ее в самом начале поездки, когда она пыталась вывалить на него всю семейную историю вместе с именами, датами, географией, фотографиями и маленькими победами на фоне больших трагедий. Странно, как ловко люди, которым не о чем рассказать, заполняют эфир. Последнее время Игги казалось, что древнейшее и жесточайшее из насилий вовсе не игнорирование, а навязывание разговора. Он порядком устал от безмозглых болтливых мастеров в автосервисе, в который ему удалось устроиться на чужбине. Так устал, что перевелся в итоге в покрасочный цех, самый токсичный, по мнению остальных. И самый стерильный по его, Иггиному, ощущению. Там можно было часами зависать в одиночестве в боксе, распыляя в тишине безучастную краску на податливый металл.
– Пересядьте. – Игги произнес это так устало, что даже заложенная в ответе доля хамства утратила всякую ясность. Надоедливая соседка закрыла глаза. И Игги тоже их закрыл.
Он вспомнил, как мама точечно и поразительно равномерно распределяла икру по подтаявшему маслу на кружочках белого хлеба, как Дядьвася выносил на балкон батарею бутылок: беленькая, красненькое, шампанское. Вспомнил, как пришла тетя Света со своим третьим по счету мужем и Игги им открыл. Тетя Света брала мужей в каком-то персональном инкубаторе – усы щеточкой, шапка из нутрии. Среднеравнинный средневозрастной молчаливый мужчина. Куда девались предыдущие и откуда брались новые, Игги особо не заботило. Куда больше его заботило, что Светка обещала тоже прийти, а теперь нещадно опаздывала, заботило, что подарок, который он приготовил для нее и которым гордился, теперь казался ему несуразным, старомодным и до нелепого неподходящим. Он думал даже метнуться в магазин за чем-то другим, но какой магазин работает тридцать первого декабря? Игги развязал белую атласную ленту и в который раз посмотрел на сережки. Это были аккуратные золотые «гвоздики» с мелким полупрозрачным камушком, напоминавшим бриллиант. Отдаленно напоминавшим – его портил голубоватый отсвет, портила примитивная огранка, портило всё.