Они должны были поехать со Светкой на дачу к их общему другу Вадику, даже скинулись уже на выпивку, девчонки начали составлять новогоднее меню, как вдруг выяснилось, что двадцать девятого вечером загорелись леса возле деревни, где стоял старый дом Вадикова деда, а тридцатого не было уже никакого дома в помине. И вот Игги пришлось позвать Светку к себе, как бы он ни стеснялся своей старомодной, безвкусной, захламленной двушки. А теперь Светка никак не приходила, и ему казалось, что дело непременно в этой двушке и в этом подарке. В общем, новый желто-петушиный год не заладился с самого начала.
Как это часто бывает, Игги заботило совершенно не то, что должно было заботить, и уж точно не то, что по-настоящему обеспокоило через каких-то несколько часов. Новогодняя программа крутилась без звука: старые добрые (ну что уж там душой кривить – ни разу не добрые) лица чокались хрустальными фужерами, обсыпали друг друга золотистым дождиком, натужно изображали веселье. Всех их легко перекрывала широкая грудь Дядьваси в голубой, натянутой до предела рубашке. Телевизор стоял на тумбочке за Дядьвасей и отчаянно пытался с ним конкурировать, вспыхивая яркими, аляповатыми соцветиями. Время шло к полуночи, с морозного балкона перекочевало шампанское и стояло на столе уже без нарядной золотистой фольги, обернутой вокруг пробки. Мюзле. Игги собирал слова, как и положено поэтам, выписывал их в долгий бессмысленный ряд в кожаном блокноте и иногда фантазировал, что, если он когда-нибудь его потеряет, за ним в тот же вечер приедут из психбольницы два крепких несговорчивых медбрата. «Мюзле», – шепнул он Светке, та машинально кивнула и продолжила чистить мандарин. «Это называется мюзле». «Шампанское?» – Второй раз проигнорировать его было делом бесперспективным, он повторил бы третий. «Нет, эта проволока возле горлышка». – «И что мне теперь с этим делать?» – «Живи теперь с этим». Они часто подкалывали друг друга, и Игги даже подумать не мог, что со стороны их общение, балансирующее на тонкой грани между подростковой грызней и стариковским ворчанием, меньше всего напоминало воркование влюбленных. «Ох, Светочка, да не слушай ты его, он у нас воображуля», – мама явно примеряла на себя роль свекрови и пыталась себе в этой роли понравиться. Игги не помнил, кто сделал погромче, не помнил, как шампанское разлилось по бокалам, как все приготовились считать до двенадцати и кричать «ура», хорошо запомнил он только одно. Звериный, багровый ужас, обдавший его напористым кипятком, выкинувший на обочину, так за шкирку выкидывают из магазина случайно забредшего котенка. «В этот трудный час…» – Игги слушал и чувствовал, что сердце пульсирует в горле ровно так, как пишут об этом в бульварных романах. «Мы все должны объединиться, должны сплотиться…» Мама прибавила звук, Дядьвася встал и открыл, наконец, обзор: в телевизоре всё плавилось и дымилось, капало горящей лавой, стекало огненным ручьем. Люди прыгали из окон, пожарные вертолеты кружили над черными, безжизненными полями. Кадры сменяли друг друга, но всё равно сливались в единый плавкий желто-оранжевый суп. «Нам никто не поможет, если мы сами не поможем». Тетя Света начала истерично раскладывать оливье, Светка под столом схватила Игги за колено. «Чрезвычайным комитетом было принято решение блаблабла». «Это не коснется научных сотрудников, аспирантов, лиц, чьи прямые родственники уже участвуют блаблабла».
«Игнаш, пойдем-ка со мной покурим». – Дядьвася теребил в руках помятую мягкую пачку. Они вышли на балкон, и Игги обескуражила беспросветная тьма и такая же беспросветная, невообразимая тишина. Ничего не пыхало, не разрывалось, не освещало нарисованные под копирку на ландшафтном листе пятиэтажки. Игги вспомнил, что салюты запретили, изъяли из продажи еще в ноябре, а незадолго до самого праздника всюду появились билборды с перечеркнутыми жирным красным крестом петардами и подписью: «Еще не наигрался?» Игги никогда не курил дома и сейчас был искренне благодарен Дядьвасе за мужскую спасительную солидарность.
– Что теперь будет? – спросил Игги и почувствовал себя несостоятельным напуганным ребенком.
Дядьвася выдал ему первую прилюдную самостоятельную сигарету.
– Страшно теперь будет… – Он затянулся и сощурился от дыма, зависшего около его лица. На подоконнике под магазинным пакетом дозревала селедка под шубой, из открытого окна подуло, и пакет ответил ветру тихим шелестом. – Тебе надо про мать подумать, ты у нее один.