«Он изничтожил мою и без того рабскую душу! У меня не было ни семьи, ни имени, ни воспитания, ни ума — только мои лицо и тело, абсолютно нормальные и естественные. Я оставалась хотя бы подобием человека, а сейчас даже я не могу взглянуть на себя в зеркало без парчового платка!»
Мгла старалась, потому что она уже будто нанесла с двадцати ударов кинжалом в поднимающуюся женскую грудь — настолько невыносимым был жар в сердце, точно оно сейчас исчезнет и её и без того бренное тело останется вовсе без него. В какой-то момент Ямучин даже стало тяжело дышать. Слёзы лились не переставая, да Гюрза не могла остановиться. Они не затянут душу, не заменят убогую рожу на хорошенькое личико, но когда ей становилось невыносимо, то своим собственным слезам она была не указ.
Неизвестно, сколько бы ещё она так проплакала, если бы в какое-то мгновение Ямучин медленно, словно нехотя, не стянула с головы капюшон и, чуть приподняв подбородок, дала лунному свету осветить своё мокрое лицо, испорченное Карлом IV. Луна прямо глядела на неё с высокого небосклона, и Ямучин даже не было неприятно смотреть в ответ на чересчур пронзительный свет. Такая спокойная, независимая, появляющаяся тогда, когда ей нужно, она словно аккуратно касалась её, помогала, освещая дорогу в нужном направлении, безмолвно давая надежду...
Ещё одна капля стукнулась о ковёр, и Ямучин слегка осмелела, когда поняла, что больше она не хочет плакать, словно абсолютно весь запас слёз она уже истратила. Вдруг постепенно на душе начало теплеть, когда она прониклась только ею одной понятной поддержкой луны. Неожиданные вопросы сами собою стали возникать в её голове: вспоминает ли Карл о ней так, как она о нём? А вообще помнит ли он её? Прошло больше двадцати лет... сейчас он, наверняка, совершенно дряхлый старик, и вся сила его заключена в месте на троне. Какой смысл трепетать перед ним, если он уже не в состоянии причинить ей вред сейчас? Это тогда, когда она умирала от голода в его темнице, будучи беспомощной и покорной рабой, он удовлетворял свои животные потребности, а сейчас она сама готова в любой момент вырезать все его пальцы вместе с языком...
Могло показаться, что Гюрза собирается молиться или в полутьме просто наслаждается красотой природы, но на самом деле Ямучин начала просить помощи и сил в первую очередь у...
самой себя:
«Луна, пожалуйста, пусть всё получится. Я справлюсь. Я всегда справлялась как-то сама. И в этот раз смогу. Отступать уже некуда. Байнар будет моим и ничьим больше. Я присоединю его к Миньё, а разрушенные земли отдам тем рабам, которые томятся в колониях империи. Я дарую им свободу. Обязательно. Когда Палуку опять избил меня, и я потеряла ребёнка, то я нашла в себе силы сбежать к травнице, а потом в ответ сжить всю их гнилую семейку с этого света. Он повторял, что я никчемная клуша, его свекровь говорила, что я даже не сгожусь на корм свиньям, но травница меня обучила всему, что знала сама, и я сжила их к самому чёрту...»
Только подумав о своей силе, которая ещё находилась внутри неё — не во всемогущем Боге, не в травнице, однажды приютившей её, не в Карле IV, которому положение позволяло беспрепятственно издеваться над ней и десятками других рабов в угоду своим извращениям, не в луне — а в самой себе, она тронула ноющее сердце, забившееся в разы живее. Ямучин за секунду грубо вытерла остатки плача с лица — невольно содрогнулась, когда рука зацепилась за заскорузлую и бугристую кожу — но восстала с колен и моргнула несколько раз, сгоняя последние слёзы. Даже невидящий глаз точно прозрел, и Ямучин стала лучше всё зреть перед собою.
«Карл IV — животное. Только человек способен наслаждаться красотою, создавать её, но он упивается тем, что способен её только уничтожать как можно изощреннее. Он поддался низменным инстинктам и не имеет права называться человеком. Отныне я сделаю всё возможное, чтобы избавиться от зверя в человечьем обличии...
Клянусь»
Автор приостановил выкладку новых эпизодов